Мое имя Морган

Глава 28

Вечером, перед тем как добраться наконец до комнаты Элис, я припрятала влажное платье в куче предназначенных для стирки вещей, посидела в исходящей паром ванне с ароматом лаванды, пока кости не размякли, и оделась в простое блио[23] из голубого льна. Волосы я собрала в свободный узел на затылке, перестав быть вольной корнуолльской нимфой, еще недавно пропадавшей в таинственной лощине.

Я перелила воду в украшенный филигранью серебряный кувшин и отнесла в покои Элис, с удивлением обнаружив ее сидящей в домашнем одеянии и тапочках у огня вместе с Трессой. Склонив друг к другу головы, они были поглощены разговором.

Когда я вошла, Элис подняла на меня взгляд, заставив Трессу вскочить со стула. Схватив кувшин с сидром, та неуклюже налила мне кубок, потом наполнила другой и вручила Элис, которая приняла его с улыбкой и быстро сжала в знак поддержки Трессину руку. Та застенчиво улыбнулась в ответ, присела в реверансе и удалилась.

Я поставила свой кувшин у кровати Элис, села на свободное место и вгляделась в бледное лицо подруги.

– Сколько ты уже сидишь? Тебе нельзя перенапрягаться.

– Мы с Трессой разговаривали, – ответила она, – и время пролетело незаметно.

– Мое отсутствие определенно слишком затянулось.

– Чепуха, – возразила она, – тебе полезно было развеяться, а мне интересно поближе узнать Трессу. Я буду скучать по ней, когда мы вернемся в монастырь. Но тебя и правда долго не было. Куда вы ездили?

Я опустила глаза к своим юбкам, разглаживая складку.

– В нескольких милях отсюда есть лощина с водопадом и небольшим озерцом. Она притаилась в гуще леса, и мы неожиданно на нее набрели.

– И?

Я не подняла взгляда.

– Что «и»?

– Ты на меня не смотришь, но я все равно вижу, как блестят твои глаза. Ты что-то скрываешь.

– Леди Элис, какая дерзость! Я… как ты догадалась?

Она улыбнулась мне, слабо, но самодовольно.

– Я всю жизнь в основном только и делаю, что наблюдаю. Наверно, поэтому мне было суждено оказаться в монастыре. А еще у меня наметанный взгляд на людей и то, как они себя ведут. Но самое главное, я хорошо знаю вас, леди Морган. – Откинувшись на спинку стула, она, моя вечная исповедница, сложила домиком кисти рук. – Что произошло?

Я сделала большой глоток сидра, приторная сладость которого напомнила принадлежащие аббатству Святой Бригиды обильные фруктовые сады Саммерленда. Все это казалось теперь очень далеким: наша тихая комната, приоресса и брат Кервин, дающие нам уроки; посиживающие на солнце вдовы, которые шьют сорочки и посмеиваются над слабостями мужчин.

– Мы с сэром Акколоном… – начала я в надежде, что Элис закончит предложение. Но она не сделала этого, а просто ждала. – Я его поцеловала, – поспешила сказать я. – Не должна была, но хотела, и поэтому поцеловала. И не один раз.

Глаза подруги на миг вспыхнули, но в остальном она осталась невозмутимой.

– Это неудивительно. Даже такая взращенная в монастыре дева, как я, не могла не заметить, что между вами по-прежнему что-то есть.

– Да ничего особенного. Проснувшиеся воспоминания, былая нежность, вот и все.

– Ты три с половиной года каждую ночь спала с шахматной фигурой в кулаке, – мягко сказала подруга, – и ничего не забыла. Когда вы встретились, все могло пойти двумя путями: либо оба вы слишком переменились, либо…

– Не говори этого!

Я вскочила с кресла, бросилась к окну и стала смотреть на угасающий день сквозь ромбовидные витражные стекла. Элис подошла и коснулась моего плеча.

– Либо, – закончила она, – несмотря на проведенное врозь время, ваша взаимная привязанность выстояла и, возможно, даже усилилась.

Я удивленно уставилась на нее, но ее лицо оставалось бесстрастным.

– Ты должна быть в кровати, – проворчала я. – У тебя явное переутомление. – Оглядевшись по сторонам, чтобы найти другую тему, я увидела серебряный кувшин. – Идем, я тебе кое-что привезла.

Подруга без возражений отправилась в постель, и я налила ей полную чашу искрящейся воды.

– Выпей, и скоро поправишься. Станем тогда снова вместе строить планы на будущее, и ничто нас не отвлечет. Давай, пей.

Элис поднесла чашу к губам и осушила ее в три глотка.

– Вкусно, – сказала она, – и как-то необычно. В конечностях такая легкость появилась, а внутри все успокоилось. Что это, какая-нибудь настойка?

Я налила еще.

– Нет, вода из лощины. Из источника, о котором говорят, что у него целебные свойства. Она должна помочь тебе окончательно восстановить силы.

– А откуда ты узнала об этом источнике?

– От нянюшки еще в детстве. Это вроде бы священное место, заколдованное, поэтому просто так туда не попасть. Сложно объяснить, но я сразу поняла, что это оно, как только там оказалась. Воздух там особенный. – Рассказывая, я снова прочувствовала и представила все это – легкую пелену над верхушками деревьев, ветер и воду, мерцающие, наполненные жизнью. – Когда я лишь потрогала воду, через все тело у меня как будто хвост кометы пролетел.

Элис опустилась на подушки, теребя уголок одеяла.

– А знаешь, тебе ведь не обязательно возвращаться в аббатство. Может, оно даже будет сдерживать твое развитие. Мне жаль, что ту книгу из-за меня сожгли.

Я покачала головой:

– Все же ты была права. Слишком уж большой риск.

– Если бы ты не презрела то, чему нас учили, и не пошла на этот риск, я была бы мертва. Мне никогда об этом не забыть. – Ее большие карие глаза, ставшие живыми и ясными после воды из источника, наполнились слезами. – Они ошибаются, Морган. Я не проклята, и ты тоже. Вообрази, сколько добра ты сможешь сделать, обладая всеми знаниями, а не только теми, которые разрешены в аббатстве.

– Строго говоря, да, но мы и так это знали. И все равно собирались вернуться в монастырь.

Она вернула мне чашу.

– Я так и сделаю. Когда поправлюсь, то вернусь к своей созерцательной смиренной жизни и приму постриг. Но ты нашла сегодня заколдованную лощину, скрытую от взглядов простых смертных.

– Это же просто старая сказка!

– А вдруг нет? Ты сама сказала, что почувствовала там исцеляющую силу. Сказала, что вода меня подкрепит. Твое чутье, твой ум, то, что ты можешь творить своими руками, – все это необычно и так редко встречается. Мне кажется, ограничивать твои способности – значит дать пропасть чему-то чудесному. И к тому же Акколон…

– Нет, – резко оборвала я, – мне не стоит думать о нем… – Повесив голову, я взяла руку подруги и стала водить кончиком пальца по линиям на ладони. Рука была чуть больше моей и без всяких отметин, в то время как на моей виднелся тонкий изогнутый полумесяц шрама от раны, когда-то нанесенной мною себе самой. – Ничего с этим не поделать.

– Ты любишь его? – спросила она.

Вопрос заставил меня вскинуть голову, хоть я и отвела взгляд, пытаясь не выдать себя. Впрочем, выдавать было нечего, истина стояла между нами, ясная, словно летнее утро. Мне никогда не спрятать ее достаточно глубоко для того, чтобы обмануть Элис.

– Да, – ответила я, – люблю. Снова. До сих пор.

– Тогда он тоже тебя любит, – проговорила она. – Должен любить, клянусь камнями Тинтагеля. Достаточно увидеть, как вы друг на дружку смотрите, чтобы это понять.

– Я не могу говорить за него. То, что сегодня произошло… он назвал это невозможным. Порой он держится так отстраненно, и кажется, что это специально для того, чтобы заставить меня забыть. Как будто хочет, чтобы я его забыла. Но если он теряет бдительность, если позволяет проявиться тому, что живет внутри… – Я вздохнула так глубоко, что как будто стала пустая изнутри. – Я знаю, каково это – снова быть вместе. Словно я становлюсь цельной. Но все это безнадежно.

Элис печально посмотрела на меня; я наконец исчерпала ее мудрость.

– И что ты будешь делать? – спросила она.

В кои-то веки у меня не нашлось ответа на вопрос подруги.

День уже клонился к вечеру, когда я преодолела долгий путь к церкви и проскользнула в ее дверь. Вечерняя молитва завершилась, и в пустом нефе стоял многовековой покой, поколебать который не мог даже рев моря. Воздух хранил все тот же запах свечного воска и древнего камня; я закрыла глаза и глубоко вдохнула одиночество.

Да только я была не одна. Звук тихих шагов донесся со стороны алтаря, я широко распахнула глаза и увидела приближающуюся ко мне темную высокую фигуру, подсвеченную закатными лучами.

– Dieu! – Акколон замер как вкопанный, как человек, угодивший в ловушку. – Что вы тут делаете?

Я подходила все ближе, пока тени вокруг него не расступились. Горящие светильники бросали на него мягкий рассеянный свет, озаряя своим сиянием. А может, этот свет шел и от меня – ведь даже смотреть на него означало для меня ощущать себя сияющей, раскрывшейся. Гармоничной.

Я плавно обвела рукой все вокруг:

– Возможно, пришла помолиться?

Он улыбнулся с некоторым сомнением, наполовину забавляясь, наполовину сердясь, и от этого все мое тело обуял внезапный порыв любви, настолько сильный, что я, невзирая на все обстоятельства, неожиданно ощутила невозможность дальнейшего притворства.

– Тогда мне следует оставить вас в уединении, – сказал Акколон, двинувшись к выходу.

– Акколон, подожди.

Он остановился вполоборота ко мне, словно не собираясь особенно задерживаться.

– Я не планировала и не подстраивала ничего, – начала я. – Эта связь между нами, возникшая близость, лощина… Наши судьбы ведь были решены: я должна принять постриг, ты – покинуть эти берега.

Он вздохнул.

– Они по-прежнему решены. То, что произошло в лесу, достойно сожаления, но…

– Я не сожалею, – оборвала я. – Пусть нам потом и пришлось притворяться, я не сожалею, что поцеловала тебя. И никогда не буду сожалеть. Но благодаря этому я поняла, что…

Не желая раскрывать душу, глядя на его профиль, я потянула Акколона за руку, заставив повернуться лицом ко мне. Он сделал это с такой неохотой, что мне потребовалась вся моя храбрость, чтобы не отказаться от своего намерения, но я знала: он должен меня выслушать, иначе в будущем я стану упрекать себя в нечестности.

– Я по-прежнему люблю тебя, Акколон. Сейчас так же, как раньше. И даже сильнее.

Он не шелохнулся, лишь нахмурился, и я поняла: он понимает, что его молчание для меня мучительно, но слова, которые он может сказать, не могут не причинить мне боли.

– Значит, у тебя не так, – сделала вывод я. – Я об этом догадывалась. И была дурой, когда питала надежды.

– Вы не дура, – возразил Акколон, – и никогда ею не будете. – Он косился в сторону, избегая моего взгляда. – Что это значит?

– Ничего, – сказала я. – И ничего не меняет. Но если я могла бы уйти отсюда, зная, что ты чувствуешь то же, что и я, тогда…

А что тогда? Удовлетворило бы меня, если бы он признался мне в любви? Неужели его слов оказалось бы достаточно, чтобы оставаться счастливой до конца жизни?

– Неважно, – продолжила я. – Если ты чувствуешь то же, что я, тогда… просто тогда мы оба сказали бы правду, ты и я. Я не могу заставить тебя любить меня. – Я замолчала и затаила дыхание, ожидая возражений.

– Простите, – наконец сказал он, – я должен идти.

И он действительно ушел. Я вздохнула, отвернулась от его удаляющейся спины и неверными шагами побрела к нише с отцовским надгробием. Там, как всегда, горела свеча: кто-то неизвестный старательно исполнял тайный матушкин обет. Свеча была высокая, новенькая, с едва подтаявшим воском, и эта ее новизна ударила мне в грудь, будто стрела. Я бросилась через церковь к выходу и выскочила за дверь.

Бронзовая в свете солнца дорожка от церкви к замку оказалась пуста. Даже Акколон с его длинными ногами не мог за такое время преодолеть ее. Я спустилась с крыльца, посмотрела направо и заметила, как за церковной стеной скрывается человеческая фигура.

Акколон стоял со скрещенными на груди руками, лицом к морю на краю утеса. В лучах заходящего солнца небо над ним отливало золотом и мерцало первыми бледными звездочками. Я быстро подошла к нему, встала рядом и посмотрела вниз, на волны, гонимые ветром и приливом, – они являли собой наполовину хаос, наполовину гармонию. Говорят, это самое море принесло меня в мир живой, а я вытащила из него Акколона, спасши от смерти.

– Это ты зажигаешь свечу за упокой моего отца, – сказала я. – Все это время.

Он глубоко вздохнул и повернулся ко мне, закусив зубами нижнюю губу, будто пойманный на лжи, которая еще даже не прозвучала.

– Да. Я вызвался перед отъездом отца Феликса.

– Но ты же даже к мессе не особо ходишь.

Акколон пожал плечами.

– Это не мешает мне зажигать свечу и молиться о душе павшего воина.

– Но почему? Ты даже не был знаком с отцом.

– Мне показалось… важным это делать.

Но он лгал, и я не знала, ударить его за это, упасть в его объятия или сделать и то и другое. Казалось, как бы я ни поступила, станет лишь еще больнее. Но все равно мне нужно было узнать.

– Ты все же любишь меня, – печально проговорила я. – Должен любить, иначе не скрывался бы. – Внутри полыхнула отвага отчаяния, и я добавила: – Признайте это или станьте ничтожеством, сэр Акколон Галльский: вы все еще любите меня, как я люблю вас.

Он вначале отвернулся, сжав челюсти, собравшись все отрицать, но потом его голос, низкий и сильный, гулко зазвучал в вечерней тиши.

– Значит, ты знаешь, – проговорил он. – Я люблю тебя и никогда не переставал любить. Я не мог думать ни о чем другом с тех пор, как ты вернулась. Нет, раньше – с тех самых пор, как увидел тебя в первый раз. – Он снова повернулся ко мне с отчаянным, жаждущим выражением лица, какого я не видела прежде. – Говоря по правде, Морган, я не могу вспомнить, когда не думал о тебе. Как будто ты – вся моя жизнь.

От пробежавшей по телу дрожи я чуть не обратилась в прах. Потом потянулась к нему, сплела свои пальцы с его, как делала много раз прежде, там, в месте наших юношеских уединенных встреч и между морем и церковью.

– Но почему ты не признавался? – спросила я. – Ты бы предпочел, чтобы я уехала, считая, что твоя любовь прошла?

– А какая польза в том, что ты теперь знаешь? Нам не суждено прожить общую жизнь, мы не можем дать волю своей любви. Я – простой рыцарь, у меня ничего нет за душой, а ты по-прежнему принцесса.

– Не называй меня так, – попросила я. – Ты никогда этого не делал, не начинай и сейчас. Мне навязали этот титул, и он ничего не значит.

– Для тебя – может быть, – ответил Акколон. – Но правды в моих словах от этого меньше не становится. Нам никогда не позволят связать жизни друг с другом.

– Тогда… тогда мы можем сбежать. Для этого нам не понадобится проклятое королевское разрешение. – Я потянулась к нему, чтобы почувствовать нашу близость, но он резко остановил меня.

– Даже если бы мы действительно могли это сделать, такая жизнь не для тебя. Таскаться по дорогам с наемником, не зная, когда удастся в следующий раз поесть и найдется ли место для ночлега? Ты заслуживаешь того, кто оденет тебя в шелка, даст тебе достойный дом, наполнит его книгами, и соколами, и всем, чего бы ни пожелал твой быстрый ум. Я этого сделать не могу.

Он извлек откуда-то из туники старинную монету, и голова Аполлона отразила свет, сверкнув, как маленькое солнце.

– Вот все золото, которое у меня есть, – добавил он, вжав монету в мою ладонь. – Она твоя, это все, чем я владею. Но этого недостаточно.

– Я не могу ее взять, – запротестовала я.

Он сжал мои пальцы вокруг монеты.

– Я хочу, чтобы она была у тебя. Тогда ты хотя бы сможешь смотреть на нее и вспоминать, что мы расстались не из-за недостатка любви. Я сделал бы что угодно, чтобы стать тем, кто тебе нужен. Но, увы, я не такой.

Акколон нежно поцеловал мои руки и попытался высвободиться, но я не отпускала, не способная поверить, что эта проблема мне не по зубам.

– Если ты так ничего и не понял, то знай, – проговорила я, – что бы ни случилось, мне необходим только ты, и никто другой. Ты, единственный, и так будет всегда.

Его лицо смягчилось, темные глаза наполнились тоской.

– Mon coeur, – сказал он. Это было и признание, и просьба о прощении; ласковое обращение из прошлого, которое притягивало меня к нему еще сильнее, даже когда он делал все, чтобы мы разлучились, – мы не можем.

А потом вопреки словам его руки обвились вокруг моего тела, будто канат, крепкие и сильные, он с жаром приник ко мне, и это было чудесно. Именно так, как я и ожидала. Прижав меня к себе, он целовал мои губы – крепко, яростно, бесконечно. Мы совпали друг с другом так же хорошо, как прежде, соединившись каждым изгибом, каждым углублением.

– Не понимаю, – пробормотала я, когда поцелуй прервался. – Когда мы вместе, все становится таким правильным! Почему же ты меня не хочешь?

– Не хочу тебя? Я… – Он поднял руку, коснулся моего лица. – Ты так и не поняла, почему я до сих пор здесь? В Корнуолле, в Тинтагеле?

Мой пульс участился, и вопреки здравому смыслу внутри вспыхнула надежда.

– Из-за тебя, – просто признался Акколон. – Из-за мысли, что я смогу хоть еще один раз тебя увидеть. La folie[24], знаю, это сумасшествие. Но я не смог заставить себя уехать. Ты, Морган, – только ты для меня всё!