Голос извне

Глава 103

Юлия

Моя семья устроила мне настоящий праздник. Саратеш и Ильхом на следующее утро после съёмок ввалились в спальню, разбудив меня раньше обычного, и разложили на кровати чистые листы.

— Нарисуй, — сказал Саратеш, сунув мне в руки карандаш.

— Что? — я сонно потирала глаза, ещё не придя в себя.

— То строение, про которое ты всё время говоришь. Беседку, — пояснил Ильхом, и в его глазах светилось странное возбуждение. — Схематично.

Я несколько секунд просто смотрела на них, открыв рот. Я действительно часто вспоминала земные дачи, беседки в садах, бурчала, что кхарские шатры, ибо они были не такими! Но я и подумать не могла, что мужья слушают мой бесконечный поток ностальгических воспоминаний. И не просто слушают — запоминают. Решили построить?

Я не стала говорить, что и шатёр меня бы устроил. Не стала портить им сюрприз. Взяла бумагу и, стараясь, набросала контуры. Шестиугольник. Скатная крыша. Решётчатые стенки. Скетч вышел корявым, но Саратеш и Ильхом ухватились за него, как за священный свиток, и унесли обсуждать, хмурясь и споря.

Больше всего меня удивил Аррис. Утром третьего фиктивного супруга не было. А в обед он зашёл в дом, согнувшись под тяжестью нескольких больших ящиков. С грохотом поставил их на кухонный пол и протяжно вздохнул.

— Что это? — оглядывала пыльные ящики.

— Ты так часто говорила о своей еде, что мне стало интересно, — Аррис вытер лоб, оставив грязную полосу на светящихся феериях. — Я не заставляю тебя готовить. Просто… я готов помогать, Юля. Может, попробуем?

Я заглянула в ящики. Овощи, фрукты, какие-то корнеплоды, мясные полуфабрикаты — всё необработанное, сырое, пахнущее землёй и жизнью, а не упакованное в стерильные капсулы. Мои глаза загорелись не только от радости, но и от открывающейся возможности. Еда как контент. Процесс! Что может быть более человечным и необычным для кхарского общества, чем простая готовка?

— Неси камеру, Аррис, — прошептала я, уже чувствуя знакомый творческий зуд. — Сейчас мы такое сотворим!

И мы сотворили. Я старалась забыться в этом хаосе. Забить каждую минуту действием, чтобы не оставалось времени на мысли, которые предательски ползли в голову, на тянущее чувство вины перед моими мужьями. На стыд. И, самое главное — на него. На Энора Новски.

Новски конечно всё ещё звонил, писал. Я отвечала коротко, сухо, по делу. Выстраивала ледяную стенку. Но стена трещала по швам каждый раз, когда на комме вспыхивало его имя.

Ильхом и Сар возились с деревом во дворе — пилили, строгали, ругались на непонятные схемы и соединения. Я с Аррисом творила на кухне — резала, месила, пробовала на вкус странные инопланетные аналоги. Продукты были иными, но где-то в глубине вкусовой памяти находились знакомые ноты. Мы готовили весело, шумно, грязно. Мука летела во все стороны, что-то подгорало, что-то получалось с первого раза. Аррис раскрывался на моих глазах: из зажатого, больного аристократа превращался в увлечённого, смеющегося помощника. Тан не переходил границ, не смотрел на меня как на женщину. Он был… другом. И это было невероятно ценно.

Иногда я выбегала во двор с тарелкой только что испечённых лепёшек или кувшином лимонада, сделанного из кислого местного фрукта. Снимала мужей, потных, сосредоточенных, спорящих над чертежом. Потом монтировала ускоренные ролики — вот так, без дроидов, можно построить что-то своими руками. Глядя на Ильхома, с силой вбивающего колышек, на Саратеша, с хирургической точностью подгоняющего детали, — я чувствовала смесь гордости, любви и того самого, грызущего душу стыда. Я любила своих мужей так сильно! Почему же тогда образ Энора не уходил?

Два дня пролетели в бешеном ритме. Итог: гигабайты контента, десятки килограммов испорченных продуктов, идеальная (с небольшими оговорками) деревянная беседка в саду, усталые, но довольные лица мужей. И еда — настоящая, земная, пусть и в инопланетной интерпретации. Пельмени (начинка из мяса бартоса — жилистого, но ароматного), «космический» оливье, суп из местной птицы, напоминающий куриный, и пицца, которая удалась лучше всего. Я мысленно благодарила бабушку, которая каждое лето ставила меня к плите, ворча: «Негоже богатенькой девочке быть беспомощной неумехой».

В ночь перед запуском «Голоса» нервы сдали окончательно. Я металась по дому, проверяя всё по десять раз. Тогда Ильхом и Саратеш взяли меня в оборот. Без нежностей. Жестко, властно, с какой-то отчаянной яростью, как будто пытались физически выжечь из меня всё лишнее — тревогу, сомнения, посторонние мысли.

Это был не секс. Это была буря. Я тонула, сгорала, теряла голос от криков, а мужья не останавливались, будто хотели стереть меня в порошок и собрать заново — только свою Юлю. К утру я была пустой, измотанной до последней клетки. Запуск «Голоса» в полдень прошёл для меня как в тумане — серое, не волнительное событие.

— Так просто? — я удивилась, читая сообщение от Энора.

Время выкладки приложения в «Единение». Мои задачи: первые посты, обучающий ролик. Никакого пафоса, никаких пресс-конференций, фанфар, банкетов. Просто тихий клик в цифровом пространстве. Так чужеродно, так по-кхарски.

Я загрузила ролик — тот самый, где мы с Новски стоим у дивана (я в том белом платье, он в своём безупречном костюме) и говорим о свободе слова, о новом виде общении.

Потом отдельный ролик про беседку, ускоренный. Про готовку. Мои мужья поддержали — Ильхом, Сар и даже Аррис завели аккаунты, выложили первые, неловкие посты. Саратеш — фото схемы нового двигателя (замазанной, конечно). Ильхом — снимок горизонта с кабины учебного корвета. Аррис — просто кружку на фоне закатных лучей с подписью «Начало». Это было трогательно и странно.

А потом пришёл подарок от Энора. Курьер-дроид доставил маленькую чёрную коробку. Внутри, на бархате, лежал браслет — тонкая, изящная золотая цепочка. И к ней подвеска в виде крошечного, искусно сделанного ключика.

Я не успела ничего понять, как Ильхом, стоявший рядом, громко, отборно выругался. Саратеш, молчавший обычно, с силой швырнул свой планшет об стену. Экран разлетелся вдребезги. Желваки на его скулах ходили ходуном. Аррис же просто стоял и смотрел на браслет в моих руках, и на его губах играла странная, понимающая ухмылка.

— Что? — спросила я тихо, чувствуя, как холодеет внутри.

— Ничего, — сквозь зубы процедил Саратеш, подбирая осколки. — Выбрось эту дрянь.

В коробке была ещё записка. Я потянулась к ней, но Ильхом резко выхватил её из моих пальцев, смял и разорвал на мелкие кусочки.

Я могла бы возмутиться. Закричать, что это моё, мой подарок, моё право читать записки. Но я посмотрела на родные лица — на ярость Ильхома, на холодную, сдерживаемую боль Саратеша, на печальную иронию Арриса. И стыд, тот самый, глубокий, грязный стыд за свои тайные мысли о дарителе, накрыл с головой. Я сделала вид, что это просто безвкусный жест. Пожала плечами и небрежно бросила коробку с браслетом в свою шкатулку с украшениями. Крышка захлопнулась с глухим стуком. Я пыталась захлопнуть вместе с ней и что-то ещё…

Неделю спустя

— Видели⁈ — мой визг от радости прозвучал на всю кухню. Я скакала вокруг стола с коммом в руках, где горела первая статистика от Энора. Цифры росли не быстро, но стабильно.

— Лёд тронулся, господа!

— У тебя всё получилось, — хмыкнул Саратеш, не отрываясь от своего нового чертежа. Но я подбежала к мужу, обвила шею руками и зацеловала в щёки, в лоб, в губы.

— У нас! Потому что без вашей поддержки ничего бы не вышло!

«Голос» стартовал осторожно. Первый час — тринадцать пользователей. Мы вшестером (я, Ильхом, Сар, Аррис), плюс Эрик, Тараниэль, Анарита Тан, сам Новски и ещё несколько смельчаков. Во второй час — втрое больше. Потом — сотни. Потом — тысячи. Спустя неделю — миллионы. Медленно, но неумолимо цифры ползли вверх. Платформа как мост через пропасть, оказалась нужной обществу, веками разделённым на две половины.

Мужчины-кхарцы оказались смелее. Они выкладывали фото с работы (с замазанными секретными деталями), виды из окон, свои скромные хобби — коллекции минералов, модели кораблей. Я сидела в «Голосе» почти круглосуточно, ловя каждый новый пост и оставляла простые комментарии.

«Красивый вид!»

«Интересная модель»

«У меня отец тоже собирал камни»

Мне нужно было расшевелить пользователей, показать, что обратная связь — это не нарушение протокола, а норма. Что каждого могут заметить, оценить, просто поговорить.

Шло туго. Но самые отважные пользователи начали подписываться на меня в ответ. А после моего открытого поста-призыва к активности дело пошло веселее. Сар и Ильхом, конечно, ревновали. Видели некоторые комментарии от мужчин под моими фото. Но мужья понимали — сейчас я не просто их жена. Я — амбассадор, пример, живое доказательство того, что можно иначе. И наш клан, наши странные, тёплые, шумные отношения были лучшей рекламой.

Кхарок в первую неделю было мало. Но потом — быстрый рост. Их странички были другими — выверенными, красивыми, холодными. Идеальные фото, идеальные интерьеры, одинаковые улыбки. Но я знала женскую природу, хоть земную, хоть кхарскую, хоть инопланетную. Жажда быть замеченной, блистать, вызывать восхищение — она универсальна. И эта жажда сыграла мне на руку. Кхарки стали выкладывать больше, соревноваться между собой в изысканности. И понемногу, совсем понемногу, стали ставить «лайки» и мужским постам.

По моим земным, избалованным меркам «Голос» выглядел убого. Примитивный интерфейс, базовые функции, но здесь и сейчас в Империи Кхар, это был прорыв. Первые неуклюжие мемы. Первые цитаты из кхарской классики, выложенные не в учебнике, а просто так. Первые дискуссии о чём-то, не связанном с работой или долгом. Это было начало. Маленькое, робкое, но начало!

Я внимательно следила за собой, за своими реакциями. Звёздная болезнь — профессиональная деформация любого популярного блогера — пыталась поднять голову. Внутри что-то ликовало: «Я снова звезда!»

Но теперь моя «звездонутость» была другой. Не про путешествия и красивые картинки. Про жизнь, про быт, про попытку изменить целый мир, начав с кухни и деревянной беседки. Я делилась всем — размышлениями о кхарской поэзии, которую начала читать, смешными провалами в готовке, фото Арриса, заснувшего в обнимку с декоративной подушкой в беседке. И, конечно, фото с мужьями: с Ильхомом, несущим меня на спине к бассейну, с Саратешом, сосредоточенно чинящим дроида. Нас «лайкали». Комментировали. Число подписчиков росло.

Спустя месяц

— Это успех, — голос Энора в последнем нашем разговоре звучал ровно, деловито. Но я уловила в нём что-то ещё. Уважение? — Спасибо, Юля.

— Вам спасибо, господин Новски, — ответила я искренне, но мой тон был таким же деловым, дистанция чувствовалась в каждом слове. — Теперь нужно время, чтобы сеть устоялась, набрала аудиторию. Потом обсудим монетизацию, премиум-функции.

Я держала дистанцию жёстко. Каждым своим словом, каждым холодным «господин Новски» я напоминала и ему, и себе: между нами — только бизнес.

И тогда случилось два события, которые окончательно поставили точку в моих дурацких, запретных чувствах.

Первое: на меня в «Голосе» подписалась Силия Новски. Я замерла, увидев имя. Зашла на её страницу.

Силия была… прекрасна. Не просто красива — изысканна. Среднего роста, хрупкого сложения, с волосами цвета темного шоколада и огромными, светло-синими глазами. Её посты — картины. Идеальные композиции! Она на фоне витражного окна своей оранжереи. Она с бокалом искрящегося вина у камина. Она в окружении своих мужей.

И на одной из фотографий был он — Энор. Он сидел рядом с ней на диване, а она смотрела на него. Не в камеру. На него! И в её взгляде была такая нежность, такая безоговорочная, спокойная любовь, что у меня внутри что-то оборвалось, заныло тупой, невыносимой болью. Ревность? Да, но смешанная с жгучим, унизительным непониманием.

Как? — кричал внутренний голос. — Как этот наглый кхарец может иметь рядом такую женщину и смотреть в мою сторону⁈

И второе событие. Присмотревшись к той же фотографии, я заметила деталь. На запястье Новски, поверх манжеты дорогой рубашки, блестела тонкая золотая цепочка. Точь-в-точь такая же, как та, что лежала у меня в шкатулке. Только к его цепи было прикреплен не ключик, а маленькое, изящное золотое сердечко в виде замка.

Мудак! Предатель! Наглец, грающий в двойную игру.

И эта фотография, где он с любящей женой, — стала моим лекарством. Жестоким, горьким, но эффективным. Каждый раз, когда перед сном в голову лезли мысли о нём, я насильно вызывала в памяти этот образ — Силия с влюбленным взглядом и его холодные зеленые глаза.

Наивная, глупая влюблённость сгорала в огне этой картины, оставляя после себя лишь пепел злости, обиды и горького, отрезвляющего урока.

Так правильно. Так честно. Так необходимо.