Голос извне

Глава 56

Юлия

Оставшиеся дни до прибытия на Елимас пронеслись стремительно. Я много спала, очень много, теряя тем самым половину космических суток. Мне не хватало времени, но я не унывала. Как мы смогли выяснить с Эриком, сон, сытная еда и стабильный эмоциональный фон — залог хорошего объема энергополя.

Я просыпалась без Гросса, очищалась, шла на обед, а после — или проводила время на мостике, или в кабинете адмирала, рассматривая бесконечный поток анкет потенциальных женихов.

На мостике мне нравилось. Это было сердце «Араки» — огромное, многоуровневое пространство, залитое приглушенным синим светом. В центре, на возвышении, стояло кресло Гросса — не трон, а скорее командный пункт, окруженный панелями с мерцающими рунами и голографическими проекциями. Вокруг, как пчелы в улье, работали кхарцы. Десятки кхарцев.

Одни сидели у консолей, их пальцы порхали над сенсорными полями, вызывая всплывающие схемы двигателей или энергосистем. Другие стояли перед гигантскими экранами, на которых плыли ленты непонятных символов — телеметрия, наверное. Над головой висела главная навигационная карта — объемная, переливающаяся голограмма звездных систем, где яркой пульсирующей точкой отмечался наш курс к Елимасу.

Но больше всего я любила массивный, почти во всю стену, главный иллюминатор. В обычном режиме его стекло было затемнено, защищая от слепящего света звезд. Но по команде Гросса оно могло стать кристально прозрачным. В такие моменты я замирала, прижавшись к нему носом. Мы пролетали мимо планет Империи Кхар.

Ярос — гигант с кольцами цвета расплавленной меди. Мисур — холодный, сине-зеленый мрамор, окутанный ледяными поясами. Каждая планета, на которую Гросс обращал мое внимание, была уникальной. Иногда вдалеке мелькали другие корабли: то крошечные грузовые челноки, то могучие, как плавучие города, торговые дредноуты.

— Это флотилия клана Боргес, — как-то сказал Ильхом, указывая на строй угловатых судов. — Возят руду с окраины астероидных поясов. А вон там, видишь, крейсер «Непокорный»? Он патрулирует границы Империи.

Каждый корабль был историей, и от этого космос казался не пустотой, а оживленным, густонаселенным миром.

Я в основном сидела на специально принесенном для меня кресле и допрашивала свой коммуникатор. Имя ему я так и не придумала, называла просто комм. Я узнавала больше о планетах Империи Кхар и о жизни на каждой из планет. Слушала про строение кхарского общества, изучала законы. И чем больше я узнавала, тем отчетливее проступала картина общества, построенного на фундаментальном, почти тотальном разделении. Пол — вот главный водораздел. Неважно, какая планета, город или поселение. Картина везде была одна: две параллельные реальности, почти не пересекающиеся.

Женская реальность — это изолированные, защищенные анклавы. «Жилые купола», «Сады», «Оазисы» — красивые названия для золотых клеток. На каждой из планет, в каждом из городов были свои торговые галереи с роботами-консультантами, спа-комплексы с ароматерапией и расслабляющими ваннами, парки с искусственным климатом, даже виртуальные театры и концертные залы. Всё для отдыха, восстановления и… безопасности. Там почти не было кхарцев-мужчин. Только обслуживающие дроиды да редкие, специально отобранные и прошедшие жесткую проверку администраторы. Вся инфраструктура была заточена под одну цель: позволить женщине накопить и сохранить энергию в максимальном покое. Единственный мост между мирами — последний день недели, «День Встречи». Тогда женщины выходили в общие городские пространства и происходил ритуал подпитки. Короткий, регламентированный, под наблюдением.

Как доение. Эффективно. Бездушно.

Мужская реальность была противоположностью. Это был шумный, трудный, конкурентный мир. Города под землей и на поверхности, фабрики, научные центры, порты, казармы, бары. Кхарцы работали, строили, воевали, занимались спортом, общались. Жили, в общем-то, полной жизнью. Но с одной хронической, изматывающей проблемой — энергетическим голодом. Они существовали на «пайке» — той самой, еженедельной порции энергии от «Дня Встречи». И этого вечно не хватало. Отсюда и повышенная агрессия, и вспыльчивость, и болезни, и та самая ранняя смертность «выживальщиков», которым не хватило места у «кормушки». Мир мужчин-кхарцев был полон действия, но лишен главного источника жизненных сил, который копился за стенами женских кварталов.

Странные, несправедливые обычаи. Но логика, пусть и чудовищная, в них была. При таком диком перекосе населения (мужчин в десятки раз больше) и ограниченном ресурсе (энергия женщин), тотальная изоляция «источника» была единственным способом предотвратить хаос, драки и распад общества.

Кхарцы предпочли систему — свободе. Стабильность — счастью.

Но, вопреки моим самым мрачным страхам, кхарские женщины все-таки не были тепличными цветочками. У них были увлечения. Женщины читали (огромные цифровые библиотеки были в их распоряжении), занимались виртуальным искусством, конструированием голограмм, изучали историю. Некоторые, обладая деловой хваткой, становились «теневыми» управляющими.

Попалась мне как-то информация о даме, что основала свой модный дом — «Сияние Елимаса». Все думали, что компанией заправляет ее муж-администратор. На самом деле, он лишь выполнял роль публичного лица и переговорщика. Все эскизы, концепции коллекций, стратегию развития — придумывала кхарка, сидя за стенами своего особняка. Она не могла выйти на показ, не могла лично встретиться с поставщиками. Но ее идеи диктовали моду столице. Это была маленькая, но победа.

И такие победы, узнавала я, случались. Женщина-ученый, разрабатывавшая новые экраны для кораблей. Женщина-композитор, чьи симфонии транслировались по всей Империи. Они творили, но делали это из-за высоких стен. Их мир был богат, комфортен и… безнадежно одинок.

В один из дней я спросила Эрика, почему мое поле пополняется быстрее, ведь я каждый день обедаю и ужинаю рядом с кхарцами, сижу на мостике в окружении членов экипажа, и все это больше чем 5–6 часов. Эрик был тоже в недоумении, но опирался на мое инопланетное происхождение. Кстати, он вплотную занялся изучением меня и моего энергополя, так что пару дней я носила сканер. Результаты были хорошие, очень хорошие, что давало надежду на хоть какое-то подобие нормальной социальной жизни. Не полной, но большей, чем у остальных кхарок.

Гросс за это время сильно изменился. Из мужчины, что часто опускал глаза, обдумывал каждое слово, прикасался ко мне с опаской, он превратился в настоящего нормального мужчину. Он спокойно меня целовал при всех, обнимал за плечи, брал за руку, не оглядываясь на других. Нас часто провожали уже не просто любопытными взглядами, а взглядами, полными зависти и какой-то странной, робкой надежды. Как будто, глядя на нас, они видели призрак иной, почти невозможной жизни.

Наедине Гросс раскрылся с другой стороны: кхарец смелее спорил со мной о выборе еды или маршруте прогулки по коридорам, свободно высказывал свое мнение о просмотренных анкетах, даже настаивал на каких-то мелочах — о будущем доме, о планете, где мы будем жить, о моих безумных идеях.

А что касается секса… Боги, это была отдельная вселенная! Я столько оргазмов не получала еще никогда. Ильхом был очень горячим, невероятно активным, и каждая наша ночь заканчивалась безудержной, изматывающей близостью. Он научился читать мое тело как открытую книгу. Как-то после невероятно развратного секса, когда он брал меня сзади, я, уткнувшись лицом в подушку, в порыве страсти прошептала: «Шлепни… сильнее».

Он замер. Я почувствовала, как его тело напряглось.

— Юля? — его голос звучал хрипло и шокировано.

— Прошу, Иль, — задыхалась я от желания. — Пожалуйста…

Потом пришлось уговаривать, объяснять, что мне это нравится, что это игра, доверие. И когда Гросс, краснея до кончиков светящихся ушей, несмело, почти нежно подарил мне первый шлепок, я застонала не от боли, а от нахлынувшей волны удовольствия и полной отдачи. Он выдохнул, словно сорвавшись с обрыва, и повторил — уже увереннее.

После, лежа в обнимку, Ильхом признался, смущенно пряча лицо у меня в шее — подобная близость… не принята у кхарцев. Вернее, она есть в каких-то подпольных голофильмах для мужчин, но никогда — в отношении кхарских женщин. Интимная жизнь должна быть максимально комфортной, предсказуемой, почти церемониальной для женщины. Мужчин учат любить и уважать партнершу, дарить всевозможные ласки и баловать, быть предсказуемым инструментом ее удовлетворения.

— Для нас странно… хватать за волосы, шлепать, принимать от женщины оральные ласки, как ты делаешь, — рассказывал Ильхом, целуя меня в плечо. — Это… считается унизительным для женщины. И неприличным для мужчины.

— А для тебя? — спросила я, проводя пальцами по его спине.

— Для меня это, — Иль задумался, после покраснел и смутился, — как будто я обладаю не просто разрешением. А властью. Силой. Влиянием. Ты отдаешь мне ее сама. И это… пьянит. Пугает. И безумно нравится.

Я тогда посмеялась над ним, но по-доброму, и поцеловала в нос. И с тех пор каждая наша близость превращалась в самый настоящий аттракцион удовольствия и пошлости, где мы исследовали границы доверия и желаний. Даже стыдно немного стало за свою развратную натуру, но… мне тоже это все безумно нравилось. А раз нам двоим нравится, то это и есть наша норма.

Мы много говорили с Гроссом, узнавали друг друга не только телами, но и душами. В одну из таких тихих вечерних бесед он рассказал о своей семье, о том, что он второй сын клана Гросс. О матери, пяти отцах, трех братьях и сестре, что не так давно вышла замуж и создала свой клан. Говорил он с теплотой, но и с отстраненностью кхарца, который давно живет отдельно.

А потом, глядя в потолок, он рассказал про Амалию. Не торопясь, без злости, с какой-то усталой горечью. Как он, молодой, честолюбивый офицер, принял ее кокетство за интерес. Как позволил себе надеяться. Она использовала его как «курортный роман» во время отдыха на озерах, а когда он, уверенный в их связи, подал прошение о браке перед ее кланом, она публично, с издевкой, отказала. Потому что у Ильхома, оказывается, плохие данные. Потому что он будет лишним в ее большой семье, а тратить энергию на малоперспективного кхарца Амалия не намеренна. Унижение было настолько оглушительным, что на следующий же день Ильхом подал заявку на самые дальние, самые опасные маршруты. Получил «Араку» и с тех пор бороздил просторы космоса с отрядом «Пепел», возвращаясь домой лишь четыре раза в год — на обязательную, короткую подпитку и визит вежливости к семье.

— Я думал, что так и закончу свои дни, — сказал он тихо. — В пустоте, между звезд. А потом мы столкнулись, догнали «Шамрай». А там ты, такая испуганная и очаровательная, такая живая и… вкусная. И кстати, — он попытался шутливо добавить, — ты заметила, я стал выглядеть лучше?

— Конечно, мой адмирал, — по-доброму посмеялась над Гроссом.

Я заметила. И не только я. Напряжение, вечная тень в уголках рта, легкая сутулость — все это ушло. Кожа Ильхома светилась здоровым жемчужным блеском, феерии пульсировали ровным, уверенным светом. Гросс казался… моложе. Наполненным. Живым.

— Это ты, Юля, — сказал Эрик как-то мимоходом, глядя на анализы мужа. — Стабильный, регулярный, здоровый энергообмен. Для него это как глоток чистой воды после жизни в соленой пустыне.

Кстати, Гросс показал мне их сеть — «Единение». Это была гигантская, многослойная платформа. Нечто среднее между корпоративным интранетом, государственным порталом услуг и… очень скучным, регламентированным форумом. Были каналы новостей (сухие сводки о добыче руды и успехах науки), торговые площадки, доски объявлений о работе, образовательные курсы. Но не было личных блогов. Не было жизни. Не было места для мнения, творчества, личных интересов. Вся информация была функциональной, но обезличенной.

И я загорелась. Идея, которая зрела во мне с момента, как Гросс обмолвился о сети, оформилась в четкий план.

— Блог, — сказала я Ильхому однажды вечером. — Я хочу вести блог. Рассказывать. О себе. О Земле. О жизни здесь, на корабле. Просто… говорить.

— Это… беспрецедентно, Юля, — Иль замер и его лицо стало серьезным. — Рискованно.

— Но возможно? Нет запрета законодательного?

— … — Ильхом долго смотрел на меня, а потом медленно кивнул. — Технически — да. У тебя есть статус, гражданство. Ты можешь создать канал. Но… что ты будешь говорить?

— Правду, — ответила я просто. — Свой взгляд. Если я должна жить здесь, я хочу говорить. Иначе я снова умру, просто медленно.

Ильхом не отказал. Он взял мою руку и сжал. Это была его поддержка. Но вместе с ней пришел новый, глубоко запрятанный страх.

Я видела, как он напрягается, когда на меня слишком пристально смотрит кто-то из новых членов экипажа, сменившихся на последнем посту. Как его челюсть сжимается, когда кто-то обращается ко мне с излишним, как ему кажется, интересом. Ильхом старался не показывать, но я чувствовала.

Каждый раз после просмотра очередной пачки анкет, после того как я давала согласие, закидывая анкету «на рассмотрение» под очередным красивым, успешным лицом, Гросс уходил в себя. Молчал. Смотрел в стену.

Я понимала его. Понимала так хорошо, что от этой понимающей боли сжималось сердце. Я чувствовала себя не лучше — как предательница, составляющая список любовников, пока настоящий любимый сидит рядом.

Чем ближе мы подлетали к Елимасу, тем напряженнее становился воздух на корабле и тем чаще сжимался холодный комок у меня под ребрами. Я освоилась на «Араке», завела несколько поверхностных, но теплых знакомств, отобрала еще пять кандидатов (теперь их было семь). Даже получила робкое, записанное на планшет предложение от молодого Хатуса.

— Я знаю, я не в списках Совета, — написал он. — И я небогат. Но я буду верным и сильным. Подумай, пожалуйста.

Я отказала Хатусу. Он мне нравился как друг, смелый и добрый парень, но не как мужчина. Не было той искры. Мы поговорили, и он, покраснев, кивнул: «Тогда давайте дружить. Я буду на Елимасе, если нужна будет помощь». Его слова стали маленьким островком тепла в нарастающем океане тревоги.

А тревога копилась, поднимаясь к горлу, душила.

Я боялась. Боялась нового мира, новых правил, чужих глаз. Боялась того, что наша с Ильхомом хрупкая, такая новая идиллия разобьется о гранит имперских законов.

И когда до выхода на орбиту Елимаса оставались считанные часы, я не выдержала. Сидя в нашей каюте, глядя на мерцающую голограмму приближающейся планеты на экране комма, я расплакалась. Тихо, бессильно, от страха и тоски по уже обжитому, ставшему почти родным, корабельному миру.

Гросс нашел меня такой. Он не сказал ни слова, просто сел рядом, обнял и прижал к себе, позволяя мне выплакаться на его плече. Позже пришел Эрик, хмурый и озабоченный, с каким-то успокоительным спреем. Оба кхарца твердили одно и то же, как мантру — все будет хорошо, мало что изменится.

Но я-то знала, чувствовала! Я знала правду, которую они, может быть, боялись произнести вслух.

Впереди нас с Гроссом ждали не просто новые условия. Впереди было испытание на прочность. И начало нового, куда более трудного пути к той самой жизни, о которой мы осмелились помечтать здесь, среди звезд. Только начало пути, где каждый шаг придется отвоевывать.