Голос извне

Глава 111

Юлия

Это не может быть концом. Не в моей истории. И не так — голой, вонючей, в ледяном железном склепе, в объятиях чужого мужа, пока мои где-то там сходят с ума.

Я и Энор сидели молча, и время потеряло всякий смысл. Оно текло не минутами, а тяжёлыми, ледяными каплями, падающими где-то в темноте. В давящей тишине мой ум, загнанный в угол, отчаянно искал спасения не в будущем, которого, возможно, и нет, а в прошлом. В том, что было моим. Настоящим…

Я вспомнила тепло. Тепло родительских ладоней, сжимающих мои. За плечами новый рюкзак, на голове пышные банты. Линейка в первом классе…

Я была отличницей, и моей самой ценной наградой был не зеленый смайлик в дневнике, а бумажный кулёк с семечками, который бабушка чистила для меня часами. Целый мешочек! Сокровище. Сейчас бы я отдала всю за один такой тёплый, пахнущий подсолнухом кулёк и за чувство бабушкиных ладоней на моей макушке.

Вспомнила первую вселенскую драму: я влюбилась в Сашу Зайцева и очень долго плакала, когда Сашка ходил хвостиком за Лизой. Я тогда рыдала после школы, уверенная, что моё разбитое сердце — величайшая трагедия человечества. Как же я была глупа, наивна и… счастлива в своей беззащитности.

А потом папа стал зарабатывать больше, и мы впервые полетели на море. Счастью не было предела и после я всем в школе хвасталась, как хорошо провела время на райском острове, как на картинках! Я была маленькой глупой дурочкой, которая и подумать не могла, что это наш последний отпуск… вместе. Как только папа добился успеха, они с мамой развелись. И надо было радоваться не красивым локациям, а ценить время, проведенное вместе с родителями.

Уже в старшей школе я влюбилась в Тимура. Он был на год старше и по нему сходили с ума все девчонки. И как же я тогда плакала, когда Тим стал встречаться с какой-то девкой из другой школы. Кошмар, как я тогда истерила, думая, что улыбки родителей — это насмешка над моими чувствами и меня никто не понимает. Кричала, что моя любовь — настоящая. Навсегда! И мое сердце больше никого не впустит! А родители просто смотрели на меня, и в их усталых улыбках была не насмешка, а печаль. Они-то уже знали, что «навсегда» — самое хрупкое слово.

А после школы я выкрутила свой юношеский максимализм на полную и уехала поступать в Питер. Ох, сколько я тогда выслушала нотаций от отца и претензий от матери! Но вопреки всему я рада, что поступила так. Санкт-Петербург мне навился больше, чем шумная столица. Да и самостоятельная жизнь отдельно от родителей невероятно привлекала. Я мнила себя взрослой, сама принимала не всегда правильные решения, дико гордилась, что живу одна и могу делать все, что захочу.

А потом я «доделалась» все, что захочу и папа обрубил мне финансовую поддержку. И мама тоже. На время конечно… Я тогда устроилась работать официанткой, прогуливала пары в университете, и папа вернул мне карту. Первый урок: свобода стоит дорого. И второй, куда более важный: если приложить усилия, то и выжить не так сложно.

Из сложностей, из этих ошибок и ночных смен потихоньку, как росток сквозь асфальт, пробилась моя жизнь. Настоящая. Сначала — нелепые съемки того, что я ем, где сплю, куда хожу. После — более осознанный контент. Путешествия. Бессонные ночи за монтажом. Звёздная болезнь и горькое отрезвление. Смена приоритетов.

Я строила себя кирпичик за кирпичиком. И тем, кем я стала, могла бы гордиться та маленькая девочка с кульком семечек.

Космопорт. Мои красные волосы, облегающий комбинезон, рядом никогда не унывающий Мишка и ложная надежда, что впереди вся жизнь — яркая, свободная, моя!

Ад начался с бессмысленной ссоры. С падения. С криокапсулы. С пробуждения в мире фиолетовых «косплееров». «Шамрай». Космос оказался не романтичной бездной, а холодным, безразличным чревом.

Я тогда думала, что это конец. Плакала, истерила, после — старалась приспособиться. Я была уверенна, что умерла, умерла моя социальная личность, а вместе с ней и часть меня. Без знания языка, без вещей, без документов и каких-либо прав…

Выжила. Да, мне помогли. Джеф, Литч, Чату — мои инопланетные монстры, ставшие в последствие не только спасителями, но и друзьями. Помню мои робкие шаги и страх, что сопровождал каждый мой вдох. Первые попытки заговорить, объясниться. Отчетливо помню пластилиновую руку Литча на моей макушке и мягкие касания, дабы я успокоилась. Помню моего жирненького Джефа, что терпеливо рассматривал ребусы на планшете. И Чату — капитана «Шамрай», что так безрассудно отстаивал меня перед наглым хвостатым гадом из КОРР.

Ильхом… он ведь тогда тоже спас меня, забрав к себе на «Араку». А после стал мои первым мужем. Мой суровый адмирал учился у меня искренности, самостоятельности, а я у него — новой жизни.

Эрик, что терпеливо пояснял мне каждое слово и нашу «сделку» — исследования взамен на помощь. Сейчас я уверена, что Эрик помог бы мне просто так, без условий. Этот кхарец странный, но невероятно добрый. И он тот, кто подарил мне голос. Я не забуду.

Потом был новый виток: Елимас, подстроенная авария, Сар… Саратеш с его раненой душой и гениальными руками. Суд. Разбитое сердце, которое потом залатали вдвоём — он и Ильхом. Я обрела не просто мужей. Я обрела семью. Союз.

Я трижды вышла замуж. Завела блог, который стал оружием. И влюбилась в женатого мужчину. В его холодный ум и горящий взгляд. В нашу невозможную, запретную, отравляющую связь. Энор Новски — моя боль. И даже это, даже эта боль сейчас была частью моего пути. Частью меня.

Я прошла долгий, извилистый путь. И да, мне помогали. Но помощь не пришла, если бы я сдалась в тот первый день на «Шамрае». Если бы опустила руки после суда. Если бы испугалась системы.

Нельзя помочь тому, кто не хочет помощи.

А я хотела.

Хотела тогда. Хочу сейчас!

Слёзы текли по моим щекам не от страха, а от ярости. Яркой, очищающей ярости! Я выжила не для того, чтобы сгнить в этом склепе. Я выстояла не для того, чтобы мои мужья нашли два окоченевших трупа. Я полюбила всех их, по-разному, безумно — не для того, чтобы оставить их с пустотой внутри.

Во мне росло что-то сильное, непоколебимое. То самое, что помогало мне вставать после каждого падения. То, что заставляло улыбаться в камеру, когда внутри всё кричало от тоски по дому. То, что шло наперекор всему — правилам, системам, приличиям.

— Я не согласна! — рёв вырвался не из горла, а из самой глубины души. Он прозвучал так громко, что эхо ударилось о стены.

Энор вздрогнул и вскочил, его уставшее лицо исказилось недоумением и тревогой. Он потянулся ко мне, вероятно, чтобы прижать, утихомирить, убаюкать перед концом.

— Юля… — его голос был полон той самой смиренной покорности, которую я теперь ненавидела. — Они ищут. Гросс, Алотар… Тан влиятелен, он не будет сидеть…

— Замолчи! — я рявкнула так, что он отшатнулся. Слёзы ещё текли, но я вытерла их краем вонючего одеяла. Мне не нужна была его жалость, мне не нужны были объятия обречённого.

Я отступила, кутаясь в одеяло, и смотрела на него. На Энора Новски. Медиамагната. Хищника. Акулу бизнеса. Человека, который держал в страхе целые корпорации.

— Ты — Энор Новски! — выкрикнула я, и каждое слово било, как молот. — И ты что, сдаёшься? Сидишь и ждёшь, когда твоя супруга-психопатка решит, как тебя убить?

— Я не сдаюсь, — голос Энора понизился, в нём прорывалась ответная злость. Хорошо, пусть злится. Злость лучше отчаяния.

— Тогда думай! — я заорала и зашагала из угла в угол. Шаталась, цепляясь за стены. Комната плыла, в глазах стояли тёмные пятна. Но если я сейчас лягу, я не встану. Холод высасывал последние силы. Голод сводил желудок. Но было что-то сильнее.

Жажда.

Жажда жить.

Она вспыхнула во мне, как сухой хворост. Не надежда на спасение извне, не вера в чудо.

Ярость. Животная, неприкрытая ярость того, кого загнали в угол. Я прошла слишком долгий путь, слишком много потеряла и обрела, чтобы позволить этой сумасшедшей суке в костюме отнять у меня всё.

Я была опасна, как загнанный зверь. Как мать, защищающая своё дитя (о, да, я помнила, что, возможно, не одна!). Как женщина, у которой есть ради чего возвращаться.

— Нам надо осмотреть всё! — мои глаза, наверное, горели в полумраке. Я сбросила с себя одеяло. Холод ударил по голой коже, заставив вздрогнуть.

— Что ты придумала? — Энор выпрямился. В его позе, в взгляде промелькнула тень того самого, прежнего Новски — расчётливого, холодного, действующего.

Я посмотрела на него, на стены нашей железной могилы, на тяжёлую дверь.

— Бороться, — сказала я просто. И в этом слове не было пафоса. Была простая, железная констатация факта, как «есть», «пить», «дышать».

Мы умрём, возможно.

Но не сегодня и не так, как задумала она.

Мы будем бороться до последнего вздоха, до последней возможности.