Голос извне

Глава 117

Юлия

Бегство превратилось в ползание. Каждый шаг отдавался в висках глухим ударом, каждый вдох обжигал лёгкие. Я бежала, спотыкаясь о собственные онемевшие ноги, и молилась — не богам, их здесь не было, — а просто в пустоту, в холодный металл стен: пусть с ним ничего не случится. Пусть он будет жить. Пусть жадность, холодный ум, цинизм спасут Энора там, где моя любовь оказалась беспомощной.

Но я знала… Знала, как только Энора схватят, мой приговор приведут в исполнение. Силии нужен был Энор живым — как трофей, как ключ, как объект для медленной расправы. А мне, той самой «шлюхе», что посмела разрушить её идеальный мирок, был вынесен один приговор.

Смерть.

Я толкала двери, впиваясь плечом в грубый металл, царапая пальцами по ржавым засовам. Они не поддавались. Замки были просты, но годы, ржавчина и лютый холод сварили их намертво. Каждая неудачная попытка отнимала последние крохи тепла из мышц. Чем глубже я спускалась по наклонному коридору, тем плотнее становился воздух. Он был не просто холодным. Он был густым, как сироп, наполненным запахом старого железа, пыли и чего-то сладковато-гнилостного.

Холод перестал быть просто ощущением. Он стал острой, жгучей болью. Сначала обжигало щёки и нос. Потом боль перешла в фазу обманчивого тепла, и я поняла — это плохо. Пальцы на ногах я уже не чувствовала. Они стали чужими, деревянными грузиками на концах ног. Куртка, пахнущая чужим потом и кровью, не спасала. Её грубая ткань пропускала холод, как сито. Казалось, лёд прорастает уже не снаружи, а изнутри, кристаллизуясь в венах, сковывая лёгкие, покрывая инеем сердце.

Надежда — хрупкий цветок, который я так лелеяла, замерзала и рассыпалась в ледяную пыль.

Не найдут.

Не успеют.

Не спасут.

Шёпот в голове звучал моим собственным голосом, но такой усталый, такой сломленный, что я едва узнавала его.

Я замедлилась, почти волоча ноги. Чтобы двигаться, нужно было думать о тепле. О настоящем тепле… Я закрыла глаза на секунду и… ничего.

Я медленно брела вперед, уговаривая себя двигаться. Думала о Ильхоме, о моем синеглазом адмирале, что подарил мне надежду на новую жизнь.

Вспоминала Саратеша и его обращение — Ю. Он всегда звал меня Ю, и поначалу я дико злилась. А сейчас… кажется я больше не услышу его «Ю».

Вспоминала Арриса, что за время нашего «брака» стал мне настоящим другом. Хороший мужчина, очень внимательный и заботливый… и мне так жаль, что он болен… Даримская сыпь убивает его, мучает, и без моей подпитки его матери придется искать новую жену с высоким уровнем энергии. Возможно, что она… та новая… будет относиться к нему уважительно. А еще лучше, если будет… любовь.

Как будто любовь спасает, — язвил тот самый, противный, ледяной голосок в глубине сознания.

Нет, не спасает. Любовь — не щит от бластера, не броня от холода, не ключ от закрытой двери.

Любовь… это сила другого порядка. Бестелесная, неосязаемая, она не может остановить пулю. Но она может обнять твоё сердце в последнюю секунду и сказать: «Ты не один». Она может дать достоинство, позволить встретить конец не с визгом животного страха, а с тихим: «Я любила. Меня любили. Этого достаточно».

Когда любишь… умирать проще и в тысячу раз сложнее, потому что за спиной остаётся не пустота, а целый мир, который ты оставляешь.

И где твоя надежда, Юля? Греет ли тебя эта любовь сейчас?

Смерть шла за мной по пятам не метафорически. Я чувствовала её ледяное, беззвучное дыхание. В какой-то момент я просто… замедлилась. Остановилась. Прислушалась.

Тишина.

Абсолютная. Ни голосов преследователей, ни топота, даже собственное сердцебиение заглохло где-то далеко, под толщей льда. Не было страха, не было даже боли. Было пустое, безразличное принятие.

Я растворялась, становясь частью этой железной утробы, её ледяной пленницей, вечным стражем в вечной мерзлоте.

И тут тело предало меня по-новому, жестоко и окончательно.

Между ног стало горячо. Резкая, схваткообразная волна тепла… Потом колющая боль, пронзившая низ живота и бёдра, будто меня ударили изнутри раскалённым прутом.

Я опустила взгляд, с трудом отвела край окровавленной куртки.

И увидела тёмные, почти чёрные в тусклом свете струйки, стекающие по внутренней стороне бледных, синих бёдер. Они контрастировали с инеем на коже, казались неестественно тёплыми, живыми… и неумолимыми.

Этот мир… Этот жестокий, бесчеловечный, ледяной мир Кхар забирал у меня всё. Сначала свободу. Потом достоинство. Теперь — самую хрупкую, самую тайную надежду, которую я даже сама в себе до конца не признала.

— Нет… — вырвался у меня шёпот, хриплый, разбитый. — Нет, нет, нет…

Я привалилась к ближайшей двери, ища опоры, но мир окончательно поплыл. Не от обморока, а от краха, от тотального, физического и душевного крушения. И в этом падении я всей тяжестью навалилась на дверь.

Она поддалась. Но как⁈ Не со скрипом, не с грохотом. Замка я не увидела. Может, его и не было, может, он сломался…

Я рухнула в проём, ударившись коленями о твердый пол. Боль внизу живота вспыхнула с новой силой, заставив меня согнуться пополам.

Ползти… Надо было ползти. Спрятаться.

Зачем?

Темнота ещё более густая, чем в коридоре. Холод, исходивший от стен, был древним, могильным. Но странно… страха не было. Был лишь тупой, всепоглощающий ужас, слишком огромный, чтобы его чувствовать.

Я проползла немного, и рука, выброшенная вперёд, во что-то врезалась. Боль пронзила ладонь, и я дёрнулась. Что-то тяжёлое и металлическое с глухим стуком покатилось по полу, на секунду зазвенев, как погребальный колокол.

Света из приоткрытой двери хватало, чтобы смутно различать очертания. Складированные ящики? Старые боксы? Мне было всё равно. У меня не осталось сил даже на осознание.

Я отползла в угол, прислонилась спиной к чему-то невероятно холодному и выдохнула протяжно, будто выпуская из себя последнее дуновение жизни.

Я больше не могу.

Или… могу?

Время потеряло смысл. Минуты, часы, вечность — всё слилось в одну непрерывную полосу ледяной муки и болезненного внутреннего кровотечения.

Потом… шаги.

За мной все-таки пришли. Палачи…

Тихие, отлаженные, мерные шаги послышались в коридоре. Несколько пар, идущих нога в ногу… Звук, отточенный дисциплиной, а не животной жаждой убийства. Шелест брони, тихий электронный писк, который я слышала уже где-то… в забытьи, в кошмаре.

Коридор за дверью озарился резким, белым светом. Не тускло-жёлтым, а хирургически-ярким светом проекторов, выхватывающим каждую пылинку, каждый след моей крови на полу.

Нашли…

И что? Сдаться? После всего? После жертвы Энора, после своей ярости, после этой последней, жестокой потери? Лечь и ждать, пока чья-то рука нажмёт на курок?

Нет. Даже в этой ледяной пустоте, на дне отчаяния, что-то внутри взбунтовалось.

Я себя не прощу…

Нащупала холодный бластер. Пальцы покалывало, но я крепче сжала рукоять. Так слабо… Пальцы пронзило тысячью иголок, но я сжала крепче. Нащупала скобу курка.

В проёме двери, залитый контровым светом проекторов, возник массивный силуэт.

Был ли смысл прицеливаться? Всё, что у меня было, — это последний выплеск воли, ярости, отказа уйти тихо.

Я взмахнула тяжёлым оружием и нажала на спуск.

Тишину, давившую на уши, рассек ослепительный луч и шипение разряда.

Ещё один выстрел.

И ещё.

Я палила вслепую, в этот ненавистный силуэт, в этот мир, который хотел меня стереть.

Фигура не падала. Она двигалась прямо на меня. Спокойно, неспешно, не обращая внимания на удары энергии, которые должны были сжигать плоть.

Я выстрелила снова. Вспышка, шипение, чей-то сдавленный стон… Попала?

Но он всё шёл — тёмная, неотвратимая гора, надвигающаяся, чтобы раздавить.

Я потянула курок ещё раз.

Тишина. Сухой щелчок.

Заряд кончился.

Я опустила бластер и… улыбнулась горькой, кривой гримасой, в которой не было ничего, кроме чистой ненависти и смирения.

— Гори в аду… — прошептала я в лицо своей смерти.

Силуэт присел передо мной на корточки. Близко, так близко, что я почувствовала исходящее от него тепло — чужое, механическое, от системы обогрева брони. Я подняла тяжёлый, бесполезный ствол и уперлась дулом прямо в центр его массивной груди.

Нажала на спуск.

Тишина.

— Уже сгорел, — произнес голос.

Тьма накрывала меня с головой. Я боролась до последнего, но…

Может это мне зачтется?