Голос извне

Глава 92

Юлия

Поток анкет, обрушившийся на меня после окончания судебного «иммунитета», не был просто потоком. Это было цунами! Лавина, которая не просто перегрела мой комм — она перегрела мне мозг. Не сотни — тысячи запросов. Устройство на моем запястье гудело и вибрировало так неистово, что через время я сорвала его, словно это была отрава. Бросила на стол, а сама отшатнулась, обхватив голову руками. Вибрации словно въелись под кожу, нарастая в такт панике, которая поднималась из самой глубины — холодной, липкой, знакомой.

Как выбирать? Как? Прошлый опыт на «Араке» кричал во мне тихим, пронзительным визгом. Тогда выбор был отчаянием. Тогда он привел к покушению на Ильхома, к аварии, в которой я могла распрощаться с жизнью, к Саратешу. И я очень боялась повторения истории.

Анкеты были просто списками, за которыми я не увидела саму сущность кхарцев. Теперь же списков было тысячи, а за каждым — судьба. Мой страх был не абстрактным. Он был конкретным: ошибешься — и принесешь боль. Не только себе. Мужьям тоже.

По утрам, пока дома стояла тишина, я пыталась разгребать этот цифровой хаос. Ильхом, к моей гордости и легкой грусти, стремительно устроился в академию полетов Алоры. Боевого адмирала с его опытом академия приняла с распростертыми объятиями. Он уходил рано, в его походке снова появилась та самая, давно забытая уверенность офицера. Но иногда, ловя его взгляд перед уходом, я видела в нем тень — не сожаления, а щемящей заботы. Он видел мою утреннюю бледность, мои глаза, уставшие от бесконечных строк биографий.

Саратеш же пропадал в своей новой лаборатории, заваленный не только военными заказами, но и своим личным крестом — тем самым экспериментальным источником на основе кристаллических решеток астралита. Даже будучи счастливым мужем, он не мог вытравить ненависть к системе. Его борьба была тихой, упрямой, фундаментальной. Он хотел не адаптироваться, а полностью сломать саму основу проклятой зависимости от энергополей женщин. И я его понимала, хоть и считала, что радикальные способы — чересчур.

Как-то вечером, глядя на его чертежи, я осторожно высказала мысль: а что, если не источник, а… транслятор? Что-то вроде микрофона, чтобы не генерировать энергию, а рассеивать ту, что уже есть? Я рассказывала о земных концертах, где один усиленный голос, может заполнить целый стадион.

Сар задумался, его острый ум схватил суть мгновенно, но тут же наткнулся на стену.

— Чтобы рассеивать — нужен донор, Ю. Кто-то должен транслировать. А наши женщины… — он не договорил, лишь махнул рукой. Я знала продолжение: кхарки жадные, изнеженные, заключенные в свои золотые клетки. Изобретение Сара было бы для них бессмысленной игрушкой.

А мой блог… Блог, который я вела с таким жаром, был криком в вакуум. «Единение» показывало просмотры — тысячи, десятки тысяч. Но ни лайка, ни комментария. Ни единого признака того, что мой голос долетает до чьего-то сердца. Тишина была оглушительной. И тогда меня осенило. Мне нужна не просто площадка. Мне нужен мост. Социальная сеть, где нет энергетических полей и иерархии, где есть просто кхарцы. Мужчины и женщины, которые смогут увидеть друг друга не через призму долга, а через призму интереса.

Идею мужья поддержали… словом. Но не пониманием.

— Зачем это? Что ты этим добьешься? — спрашивал Ильхом, потирая переносицу после долгого дня. В его голосе звучала не злоба, а глубокая, искренняя усталость.

— Индивидуальности! — распиналась я, размахивая руками. — Не просто «кхарка» или «кхарец», а личность! Со своими мыслями, фото, смешными видео с питомцами, с интересами и хобби…

— Думаешь, это будет иметь успех? Зачем им это? — вторил ему Саратеш, разливая по бокалам густой, пряный арос. Его взгляд был аналитическим, холодным.

— Вы не понимаете! Мне нужна обратная связь! Чтобы знать, что то, что я делаю, кому-то нужно!

— И для этого — целая сеть… — кивал Сар, и в его кивке читалось: «неоправданно сложно и дорого».

— Я до сих пор не могу понять, зачем ты выкладываешь столько личного, — бубнил Гросс, отводя глаза. — Мне даже в академии перепадают… взгляды. Завистливые. Это хвастовство, Юля!

— Сначала завидуют, а потом начинают хотеть того же! Это цепная реакция!

— Зависть ведет к ненависти и агрессии, Ю, — тихо, но твердо вступал Саратеш. Он тоже был на стороне Ильхома. — Мы это проходили.

— Мне нужна эта сеть, — стояла я на своем, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок. — Помогите мне, пожалуйста. У нас же есть кредиты после суда с Боргесом!

— Юля! — стонал Ильхом, проводя рукой по лицу. Но в его глазах, усталых и любящих, я уже читала поражение. Он не устоит. — Ты же и так с утра до ночи…

— Ладно, — тяжело вздохнул Саратеш, ставя бокал на столик. — Я свяжусь с владельцем «Единения». От своего лица отправлю предложение. Договорюсь о встрече.

— Я тоже пойду! — выпалила я, распрямляя плечи.

— Нет! — рявкнули они в унисон, и в их голосе впервые за долгое время прозвучал не дискуссионный, а командный, оберегающий тон. Они боялись за меня. Это было ясно как день. Но я тоже боялась. Боялась задохнуться…

Ильхом был прав насчет занятости. К обеду от бесконечных анкет начинало кружить голову. Имена, лица, сухие списки достижений и генетических показателей сливались в серую, безликую массу. Я отбирала одну анкету из двух сотен не потому, что видела в кандидате что-то, а потому, что становилось стыдно отказывать всем подряд. Это был конвейер, а я — бракёр, у которого нет четких критериев, кроме смутного «нравится/не нравится» и шепота интуиции, который тонул в гуле усталости.

Единственной отдушиной был отбор фотографий для постов. Я публиковала их ежедневно. Ласковый снимок с Ильхомом, где он, смеясь, пытался убрать мою прядь волос. Горячий, постановочный, но оттого не менее искренний кадр с Саром у камина, где наши взгляды говорили больше любых слов. Просто луч солнца, пробивающийся сквозь штору и рисующий на полу теплый прямоугольник. Подписи были моими криками в тишину: о любви как выборе, о заботе как диалоге, об искренности как воздухе. Я пыталась быть маяком. Никому не нужным и одиноким.

По вечерам, когда мужья были рядом, а в доме стоял мирный гул их тихих разговоров или звуков голопроектора. А я рисовала. Не схемы в комме. Настоящие, бумажные скетчи будущей сети. Я не изобретала велосипед — я нагло копировала земные платформы, но каждая линия, каждый значок были наполнены такой тоской по дому, по нормальности, что сердце сжималось. Это был бизнес-план, пропитанный воспоминаниями.

Дважды в неделю я ездила в лабораторию к Эрику. Поразило появление там доктора Хэладара, главного медика с Елимаса. На мой осторожный вопрос, как женатый кхарец смог так легко перебраться, он пожал плечами: «Я муж лишь номинально. Супруга отпустила без сожаления. В обмен на будущие кредиты за участие в исследовании такой… уникальной особы, как вы». Его голос был ровным, профессиональным. И от этого было еще больнее. Противно! Кхарец был куплен, как вещь и использовался как источник кредитов.

В один из дней, когда меня сопровождал Саратеш, я снова завела речь о «микрофоне». Эрик загорелся, его глаза засверкали азартом ученого. Саратеш лишь закатил глаза, но в уголке его рта дрогнула едва заметная улыбка. Я знала — муж уже начал расчеты. Моя идея упала не на камень, а в плодородную, хотя и скептическую, почву.

А мое энергополе… Оно по-прежнему било рекорды. Концентрированное, объемное, яркое. Эрик с доктором Хэладаром списали это на расовую особенность и с упорством маньяков пытались понять механизм подзарядки. Я покраснела до корней волос, когда они однажды, сверяя данные, спросили, что именно я делала в ночь на такое-то число, когда график взлетел до небес.

Что я делала? Я теряла рассудок от удовольствия в объятиях своих мужей. Оказалось, что наш секс — это не просто близость. Это мощнейший энергообмен. Мое поле расцветало после наших ночей, а эмоциональный фон становился таким ярким и стабильным, что датчики сходили с ума.

Но эти же датчики бешено колыхались, когда в дом прилетал очередной робот-курьер со «знаком внимания». Драгоценные камни, инопланетные шелка, диковинные фрукты, изысканные безделушки… Все обезличенное. Просто дань ритуалу. Как галочка, что первый подарок доставлен.

— А что ты хотела? — спрашивал Саратеш, наблюдая, как я с раздражением отодвигаю коробку с очередным бриллиантовым гарнитуром. — У тех кандидатов, кого ты отобрала, нет доступа сюда. Они ухаживают, как умеют. Как принято.

У моих мужей, кстати, с этим тоже было не гладко. Ильхом как-то принес с работы огромный, невероятно красивый флорариум с светящимися цветами. Просто вручил его мне в прихожей, пробормотав что-то невнятное под нос и быстро ушел «проверить флай». Саратеш дарил украшения — просто застегивал браслет на моем запястье, как инженер фиксирует деталь. Их забота была искренней, но упакованной в неуклюжие, стандартные фантики кхарских традиций.

— Не знаю, чего я хочу, — вздыхала в ответ. — У нас не так…

— Сладкая, но ты не на Земле, — напоминал Сар мягко. — Кстати, а как у вас принято?

И я давала мужьям целые лекции: о свиданиях, о неловких признаниях, о смешных и глупых, но таких человечных способах выразить чувства. Ильхом хмыкал, не понимая. Саратеш качал головой, находя логические нестыковки. Мои земные романтические ритуалы были для них такой же экзотикой, как их феерии — для меня.

Так и жили. День — каждый в своем беличьем колесе обязанностей. Вечер — тихий ужин, попытки поговорить, которые часто разбивались о стену взаимной усталости. Ночь — единственное место, где мы находили друг друга без слов, где в жарких объятиях таяли все напряжение и непонимание. Это был наш остров, наш дом. Но с каждым днем я чувствовала, что остров становится тюрьмой

Я угасала. Рутина, это сладкое, безопасное однообразие, душило медленнее, но вернее, чем любая опасность. У меня была свобода выбирать платье. Выбирать блюдо на ужин. Выбирать из тысяч анкет. Но у меня не было свободы выйти на улицу и просто прогуляться. Не в женский центр под охраной. Не в лабораторию по графику. А туда, куда захочется. Почувствовать город, его шум, его жизнь. Залететь в кафе, где пахнет чем-то незнакомым. Затеряться в толпе на выставке. Услышать смех незнакомцев.

— Ты можешь сходить в женский центр, — предлагал Ильхом, видя мою тоску. — В выходные сопроводим…

— Это не то… — бубнила я, отворачиваясь к окну.

— Спортивный зал есть в цоколе, — поддерживал Саратеш, и его математический ум искал практичные решения. — Ты и так много выезжаешь, Юля. К Эрику. За покупками. На «Дни Встречи».

Я не могла объяснить. Не хватало не развлечений, а принадлежности. Я была не частью общества, а экспонатом в золотой витрине, за которой наблюдают, но не впускают.

И мужья все видели, замечали и расстраивались. Видели, как я сижу с коммом, создавая очередной пост, и хмурюсь не от концентрации, а от безысходности. Видели, как исчезает тот самый свет из глаз, который их так манил. И в один из таких вечеров, когда тишина за столом стала невыносимой, Саратеш громко, почти сердито хлопнул ладонью по столу.

— Ладно! Договорился. Встреча с главой «Единения» послезавтра…

Взгляд Ильхома был красноречивым — «сопротивлялся, но сдался». А у меня внутри будто лопнула дамба. Несвязный визг, смех, граничащий со слезами, вырвался наружу. Я прыгала вокруг них, целовала в щеки, в губы, в лбы. Это была не просто победа. Это был глоток воздуха. Шанс. Начало. Пусть супруги и смотрели на меня, качая головами, но в их глазах, поверх тревоги, уже плескалось то самое понимание. Они видели, как я оживаю. И ради этого света, пожалуй, были готовы пойти на многое. Даже на социальную сеть и внесистемный выход в город.