Голос извне

Глава 82

Юлия

Свет в нашем доме не включался сам. Еще пару недель назад я попросила Ильхома убрать датчики движения, потому что это было… непривычно и неуютно. И не всегда удобно, особенно ночами, когда сонный встаешь за водой, а по всему дому ярко загорается свет. Раздражало!

И сейчас я очень пожалела, что свет не включился сам. И хотя на улице еще были сумерки, дома — тихо и темно.

— Иль, — сжала крепче ладонь мужа, пытаясь унять свое бешено колотящееся сердце.

— Все в порядке, Юля, — успокаивал меня муж и по его напряженной позе и спокойному голосу было понятно — опасности нет, а вот напряжение колоссальное. Да кто мог к нам прийти⁈

Я наступила на пятки, сбрасывая босоножки. В такой ситуации мне было не до аккуратности. Кстати, разуваться в «прихожей» — тоже мое земное нововведение. Кхарцы ходят по дому в обуви. Помню, как Ильхом недоумевал, пару раз забывал снимать обувь, но со временем привык.

— Кто здесь? — не выдержала я напряжения и выкрикнула в темноту.

— Ты ее пугаешь, — Ильхом отпустил мою руку, подошел к панели управления и гостиная наполнилась ярким светом.

— О, — выдохнула я, вцепившись взглядом в гостя.

Белоснежные волосы, светлые, почти серебристые глаза, смотрящие на меня с каким-то ужасом. И сложный биопротез левой руки, сжатый в странном, нервном жесте.

Саратеш.

Он стоял у дальней стены у полок, где я как раз выкладывала всякие мелочи для «уюта».

В груди кольнуло — дико, больно, сладко. Это было облегчение, мгновенное и всепоглощающее, как глоток воды в пустыне. Он здесь. Жив. Не сгинул в своих лабораторных катакомбах.

Но следом, как удар хлыста, накатила волна горькой обиды. Саратеш отказался. Он не выбрал меня. Он отпустил. И этот коктейль из радости и боли взорвался у меня внутри, парализуя голосовые связки. Я могла только смотреть.

— Что ты с ней сделал⁈ — голос Сара не был криком. Это был низкий, хриплый, животный рык, полный такой чистой, неконтролируемой ярости, что по коже побежали мурашки. Он сорвался с места, как призрак, и оказался перед Ильхомом в мгновение ока. Я только и успела отскочить, смотря как беловолосый кхарец заносит руку с сжатым кулаком на Гросса. Но мой муж не промах и быстро увернулся, выставляя блок.

А я… я стояла, как вкопанная, чувствуя, как по мне растекается густая усталость. Весь этот день — пытка тишиной, всплеск жизни в баре, вспышка ревности, дикий, освобождающий секс в салоне флая — всё это обрушилось на меня разом. Тело, уже отдавшее столько энергии за день, наконец-то взбунтовалось. Мышцы стали ватными, веки налились свинцом. Мозг, перегруженный эмоциями, отказался воспринимать Саратеша как угрозу. На каком-то глубинном, инстинктивном уровне я знала, он не причинит мне вреда. И не причинит вреда Ильхому, если это ранит меня.

Мне жутко хотелось одного: чтобы всё это прекратилось. Смыть с себя день, пот, жидкости, эту нервную дрожь и просто отключиться. Могу я, чёрт возьми, побыть сейчас просто измученной женщиной? Могу я сделать это пресловутое кхарское «ох» и рухнуть без чувств?

Пока Ильхом и Сар вцепились друг в друга и пытались нанести вред непонятно за что, я прошла к лестнице, поднялась в спальню, сбросила с себя футболку Иля и встала под прохладные струи воды. Уход на лицо наносила уже на автомате.

Выйдя из душа, я не слышала снизу никаких криков и грохота. Значит, успокоились. Мысли, что Гросс или Сар могут друг друга убить, у меня не было. Я отчего-то верила, что Сар не такой. А Ильхом же… он слишком сильно любит меня и знает какую рану мне нанесет, если с Саратешом что-то случиться.

Я завалилась на кровать, укуталась в одеяло и отключилась моментально. Сон, сон и еще раз сон, а все остальное — их выяснения отношений, причины прилета Сара, мои невысказанные слова — можно будет решить… завтра.

Саратеш Алотар

Я умирал. Умирал в своем темном склепе каждый гребанный час без нее. После того, как ей стало плохо на суде от истощения, я… Богиня, я же видел, как Гросс выносит ее бессознательное хрупкое тельце… В тот момент во мне взревело что-то первобытное — инстинкт, который я считал давно умершим. Я хотел рвануться за ним, вырвать её из рук адмирала, отнести в свою лабораторию, подключить к мониторам, лично контролировать каждый вздох, каждый удар её сердца, пока она не откроет свои невероятные, горящие глаза.

А потом меня окатило ледяным душем реальности. Я сам отказался. Я сам оттолкнул её протянутую руку. У меня не было права.

И вместо порыва бежать за ней, я остался стоять у трибуны. Мое слово весило очень много, и только я смог бы утопить ублюдка клана Боргес. Так и поступил. Настоял на требовании Гросса, приврал судье, что обычно никогда не делал. И когда суд завершился, а Гросс с Ю покинули Елимас, я вернулся в свой дом. Нет, не дом, а… склеп. В стерильную, тихую гробницу, где единственным звуком был гул серверов и где воздух пах озоном и одиночеством.

Время тянулось медленно, а боль не утихала. Она грызла изнутри, тупая и постоянная! И мне казалось, что я уже испытывал подобное. Когда после ранения вернулся домой, и моя собственная мать, бледная от отвращения к моему новому «уродству», выставила меня вон. Я тогда злился, выл как раненый зверь, мое сердце было разбито на миллионы осколков… Но в тот раз я собрал себя. Мной двигала ненависть ко всем — к матери, к клану, к отцу, что не признал меня, к имперской системе, ко всем кхаркам… И я выстоял, собрал себя заново — морально и физически. Я стал тем, кто я есть сейчас — гениальным и востребованным изобретателем, изгоем и затворником. Мне приносило какое-то изощренное удовольствие показывать всему этому миру, что можно подняться и без клана, без жены, без кредитов.

Моя мать даже прилетала, чтобы попросить прощение и вернуть меня в клан обратно, ведь такой сын был нужен — влиятельный, богатый, реально что-то стоящий. И тогда я ее прогнал, наблюдая, как та наигранно плачет, как злятся приемные «отцы», как на меня сыпятся угрозы подать жалобы за грубость.

Я помню, как разозлил их всех. Мать напоследок выкрикнула, — Ты все равно никому не будешь нужен! Урод! Неполноценный! Твои кредиты и влияние не помогут тебе даже род продолжить! Саратеш, у тебя нет и минимального шанса стать даже десятым мужем! Жалким любовником! Ты даже своему биологическому отцу не нужен!

Но ее слова уже не причиняли боли. За десятилетия одиночества я многое понял и нарастил хорошую броню. Обидеть, задеть меня за живое было невозможно. По крайней мере я так считал… до появления Ю в моей жизни.

Эта странная переселенка без усилий ворвалась ко мне в сердце, показав, что еще можно быть… собой. Ее не смущало мое уродство, она не брезговала есть со мной за одним столом, а на все мои колкости, что я говорил намеренно, реагировала так, словно это — нормально. И я специально подкалывал Ю, злил, старался задеть, чтобы она наконец-то перестала притворяться… хорошей. А Ю… Космос! Она спорила. Дразнила в ответ. Смотрела на меня не как на экспонат или угрозу, а как на сложную, но интересную задачу. И самое паршивое, самое невыносимое — она не притворялась. Ю была насквозь настоящей. И я понял это, увы, слишком поздно, когда уже оттолкнул её прочь своими же руками.

После ее отлета на Харту с первым мужем, я был зол. На нее. На себя. На Гросса. На Империю. Чтобы не чувствовать боль и пустоту, я принялся за работу. Однако дело не шло. Я даже разгромил собственную лабораторию, выкинул диван, на котором она спала, разбил посуду, из которой ела. Я пытался физически стереть все следы её присутствия, вернуть себе прежний, холодный, упорядоченный мир. Но… кем я был «прежним»? Холодным функционером? Озлобленным изгоем? Она унесла с собой даже это.

Вытравить Ю из себя оказалось невозможно. Она встроилась в мою операционную систему, как вирус, и переписала базовые коды. Никакая работа, никакие опыты не могли выжечь её из моей крови, из синапсов моего мозга, из той тёмной, забытой всеми полости, где когда-то билось живое сердце.

Я сделал для нее «камеру». На самом деле у нас такое устройство было очень непопулярным и использовалось только для защиты дома, улиц, периметра военных баз, помещений. Но я трудился над ним, вспоминая каждый её рассказ о «блогах», «прямых эфирах», «личном взгляде». Я вложил в этот гаджет не только передовые технологии, но и… надежду. Надежду на то, что её голос будет услышан. Когда я отправил посылку Гроссу, я приложил к ней все права и патенты. Если её безумная затея взлетит, если Ю захочет делиться своим миром, пусть это принесёт ей не только славу, но и независимость. Пусть с каждой проданной камеры капают кредиты на её счёт, а не в карманы каких-нибудь корпоративных гигантов. Пусть у неё будет её собственный, ни от кого не зависящий ресурс.

Гросс написал сухое «спасибо» и добавил, что «дело не в кредитах». Как будто я сам не знал! Дело было в том, чтобы хоть как-то, хоть из своей могилы, прикоснуться к её жизни. Быть причастным…

Я наивно рассчитывал, что за этот месяц восстановлюсь. Однако с каждым новым днем дышать становилось все тяжелее, а краски жизни меркли. Надежда на то, что будет как с матерью рухнули. И я понял, что тогда я был зол и обижен за то, что ОТ МЕНЯ отказались. Сейчас же ситуация противоположная — Я отказался. Сам.

Не дал себе шанса, потому что внутри меня все еще был тот Саратеш — раненный, обиженный, агрессивный, не понимающий почему его бросили, ребенок.

И спустя месяц я перестал верить в исцеление. Я знал — я доживу остатки лет здесь, в этом склепе, и никто даже тела не найдет, пока не сработает сигнализация о прекращении жизненных функций. Ю и моя трусость были последней чертой, финальным актом трагедии под названием «Саратеш Алотар».

А раз терять больше нечего, я собрал минимум вещей, задал команды Ох и улетел на Харту. Я должен был попытаться все вернуть. Я должен капитулировать. Даже если стану вторым мужем. Даже если она запретит мне работать. Даже если отберет все мои кредиты и будет пользоваться моим именем в своих целях.

Я был готов на все, лишь бы находиться рядом. Смотреть на нее, слушать ее голос, смех, ловить улыбки. Даже если это все… будет не для меня.

Просто рядом.

Взломать защитный контур их дома не составило труда. Нет, система у Гросса была отличной, военного образца. Но я лучше. Я и мой мозг всегда был лучше любых систем.

Свой флай я замаскировал в рощице за домом, в зоне, которую их датчики сканировали реже. И вошёл внутрь. Я знал про «День Встречи» и, если честно, снова струсил. Моё появление — не сюрприз в духе романтического жеста. Это было отчаянное бегство тонущего к последнему спасательному кругу. Я боялся увидеть в её глазах окончательное безразличие или, что хуже, жалость.

В их доме было… невыносимо. Я позволил себе осмотреться и физически съёжился. Ткань повсюду — на окнах, на диване какие-то лоскуты. Бесчисленные безделушки, вымершие в кхарском обиходе ещё до моего рождения. А цвета… Они резали глаза, кричали, нарушали все законы гармонии и спокойствия. Это был хаос. Её хаос.

Когда флай Гросса наконец совершил посадку, я замер у двери в гостиную, вцепившись в косяк так, что дерево затрещало. И только в этот момент до меня дошло — я не приготовил ни одной речи. Не знал, что сказать.

Извиниться? Слова «прости» казались таким жалким, таким ничтожным пятнышком на фоне той боли, что я причинил.

Умолять принять меня? На каком основании? На основании моей жалкой, запоздалой решимости?

Просто сказать, что умираю? Это выглядело бы манипуляцией, ещё большей низостью.

Ю и Гросса долго не было, и моя тревога поднималась удушливой волной. Что можно так долго делать во флае после «Дня Встречи»⁈

И когда дверь открылась, я увидел её…

Мир сузился до точки — до её вида.

Она была… осквернена. Не в ритуальном, кхарском смысле. В моём. В смысле того, как с ней можно было поступить. Пусть Ю не высокомерная кхарка, пусть она землянка со своими дикими обычаями, но она была Ю. И видеть её такой — в чужой, слишком большой футболке, с растрёпанными, влажными волосами, с губами, распухшими от поцелуев, с шеей и грудью, покрытыми свежими, багровыми пятнами засосов… Видеть в её глазах не страх, а глубокую, животную усталость и смущение…

Во мне что-то переломилось. Защитные схемы, логика, рациональность — всё взорвалось белым шумом чистой, примитивной ярости. Я не помню, как двинулся. Не помню своего крика. Помню только лицо Гросса, его спокойные, усталые глаза, в которых не было ни капли удивления. И помню своё желание — единственное, ясное, как приказ: убить. Разорвать. Стереть с лица Кхара того, кто посмел!

Сам не понял, как накинулся на Гросса. Мы дрались, крушили мебель, орали… Я хотел его убить! Я бил, отыскивая уязвимые места, зная теорию, но не имея практики. И я видел — адмирал лишь оборонялся. Его удары были сдержанны, точны, рассчитаны только на то, чтобы нейтрализовать, а не покалечить. Если бы Гросс был зол по-настоящему, я бы уже лежал с переломанными рёбрами. Я — технарь, гений за клавиатурой и микросхемами. Гросс — боевой ветеран, для которого моя ярость была просто неотработанной атакой новичка.

— Успокойся! — рычал Гросс, успевая еще что-то щелкать в комме. Вызывает службу защиты?

— Зачем ты так с ней?

— Как⁈ Она сейчас ляжет спать, — Ильхом подхватил меня за грудки и встряхнул. Из его носа капала кровь, а я ощущал, как у меня распухает глаз. — И если ты не перестанешь орать и крушить всё, что она с таким трудом обустраивала, я вышвырну тебя отсюда! Юле нужен покой!

Гросс откинул меня на диван, а сам тяжело задышал. Он кинул на меня грозный взгляд и стал собирать разноцветные подушки. Адмирал тихо ругался, когда поднимал порванные вещи и щелкал в комме.

И в этой его простой, бытовой действительности, в его заботе о её сне, моя ярость вдруг лопнула, как мыльный пузырь. Осталась только пустота, стыд и леденящее осознание собственной идиотии. Я молча поднялся и стал помогать ему. Подобрал обломки, попытался поставить на место перевёрнутый столик. Мой взгляд упал на аляповатую, пёструю ткань шторы.

— Зачем тут так… ярко?

— А ты тут зачем? — повернулся ко мне Гросс. — Зачем ты прилетел, Саратеш?