Голос извне

Глава 52

Ильхом Гросс

Мы говорили. Просто лежали и говорили. И это было ближе, чем кожа к коже. Интимнее, чем секс.

Я никогда не думал, что близость может быть такой… тихой. Почти безмолвной, если не считать наших голосов. Без цели, без задачи, без стремления что-то доказать или получить. Просто два голоса в темноте, плетущие общую нить из слов.

Я говорил о Мисуре, о своём старом доме, о том, как пахнет воздух после сезона дождей — металлом и мокрым камнем. Юля слушала. Не просто молчала, ожидая своей очереди высказаться. Она слушала. Её пальцы рисовали ленивые круги у меня на груди, следя за пульсацией линий, и каждый её вздох, каждый мягкий звук одобрения был… наградой.

С кхарскими женщинами разговор всегда был подобен сражению. Ты либо защищал свою позицию, либо исполнял приказ. Я бросал мяч — кхарка его игнорировала или отбивала так, что он летел мне в лицо. Даже с Амалией я замирал в ожидании удара. А с Юлей… С Юлей это была игра. Настоящая игра в маас. Я бросаю ей мысль — она ловит, обдумывает и мягко, точно, возвращает. Иногда добавляя что-то своё, неожиданное, отчего игра становится только интереснее. Я впервые чувствовал, что мы на одном поле. На равных.

Её голова покоилась у меня на плече, тёплое дыхание касалось моей груди. Юля говорила, а во мне все переворачивалось, словно кто-то задал совершенно иные настройки.

Мне нравилось, как она улыбалась. Не томной, расчетливой улыбкой кхарской дамы, а широко, искренне, чуть прищуривая глаза. Как она морщила нос, когда что-то казалось ей смешным или нелепым. Как загорались её карие глаза, когда она начинала мечтать вслух. Именно мечтать, а не ставить задачу или цель для того, чтобы ее выполнил муж. И мне очень-очень хотелось исполнить все ее мечты.

Юля говорила о доме, о большой светлой кухне, о саде с беседкой и качелями, о личном кабинете, о планах… Она делилась этим со мной не как с исполнителем. Не как с мужчиной, который должен это обеспечить. Она делилась как с… соучастником. Как с кхарцем, чьё мнение, чья экспертиза — важны. Мне было еще сложно принять, что во мне женщина может видеть не функцию, а личность.

— А ты что хотел бы в доме? — спросила Юля, подняв на меня сонные глаза.

Я опешил. В доме? Мои желания для нашего дома? Такого вопроса мне никогда не задавали. Меня спрашивали о доходе, о генотипе, о служебных достижениях. О предпочтениях в интерьере — никогда.

— Я… не думал, — честно сказал.

— Ну подумай сейчас, — она устроилась поудобнее, её взгляд требовал ответа. — Большая гардеробная на двоих, это я уже решила. А тебе? Кабинет может? Мне тоже нужен кабинет, кстати. Игровая комната может?

На двоих, — эти слова повисли в воздухе, сладкие и ядовитые одновременно. Они грели и обжигали.

— Юля, — начал я осторожно, — гардеробная… Она может понадобиться и другим. Тем, кто… придёт позже.

Я произнёс это и лицо Юли изменилось. Нет, не стало злым или обиженным. Оно… поникло. Свет в глазах померк, уступив место усталой печали. Она закрыла глаза на секунду, а когда открыла, в них была не печаль, а какая-то новая, тихая решимость.

— Ильхом, — сказала она очень мягко. — Мы пока вдвоем. Давай не будем уходить далеко вперёд и копаться в догадках о будущем. Давай решать всё по мере поступления. Я так устала бояться всего нового, неизвестного, инопланетного… Я сойду с ума, если буду накручивать себя каждой будущей проблемой. Давай просто… будем собирать наш мир. По камешку. Медленно. Не спеша. Только так мы что-то построим настоящее.

Она сказала «наше» и меня опять пробило внутренним трепетом. Не «моё», с оглядкой на будущих других. «Наше».

Ее простое «мы» грело сильнее, чем её тело рядом, сильнее, чем вспышка наслаждения. Юля не отделяла меня. Не видела во мне временного пристанища, стартового капитала для своей новой жизни. Она с самого начала включала меня в уравнение нашего будущего. Как константу. Не как переменную.

— На самом деле мне очень страшно, — поделилась Юля, поднимая на меня глаза. — У нас в основном приняты браки, где одна женщина и один мужчина. А тут… списки, выборы, отборы, анкеты, какие-то закулисные игры. Знаешь, мне папа говорил всегда, что… вступать в брак надо только по любви, иначе вывезти сам брак будет непросто. Семья должна быть крепостью, опорным пунктом, куда ты возвращаешься, сбрасываешь доспехи и имеешь право быть собой. Полное доверие и принятие, а не гонка и достигаторство.

— У тебя… была хорошая семья? — осторожно спросил, боясь задеть внутреннюю рану Юли. Мне было интересно, действительно интересно, какую модель взаимодействия она переняла на своей планете.

— Хорошая, — кивнула Юля и вопреки моем ожиданиям, тепло улыбнулась. — Папа с мамой были в разводе. Кстати, а у вас есть разводы?

— Есть, но это… очень большой позор для мужчины, — ответил, напрягаясь всем телом. Только не развод!

— Хорошо, расскажешь потом тогда, — заметила Юля мое напряжение и продолжила, — Так вот. Мама с папой в разводе. Папа мой медиамагнат. У него огромный холдинг, он владеет парочкой телеканалов и одной крупной звукозаписывающей студией. А мама, как она любит говорить, светская львица, — у нее есть свой бизнес, который вечно спасает папа. А еще она занимается благотворительностью, ведет свою страничку в социальных сетях, посещает спортивный зал каждый день, пытается найти нового мужа и постоянно дает… давала мне советы.

— То есть после развода твои мама и отец разговаривают? — удивился, ибо подобное не свойственно кхарцам. После развода мужчина остается почти ни с чем и уходит или на службу на дальние рубежи, или улетают в другие системы, доживая остаток недолгой жизни без подпитки.

— О, они не просто разговаривают! — Юля рассмеялась, видимо, вспоминая забавные моменты. — Мама всегда начинает кричать, папа долго молчит, а потом тоже взрывается. Они могут сначала поорать, кидая в друг друга взаимные упреки, а потом спокойно сесть пить чай и обсудить мое будущее или свои дела. Иногда мне кажется, что между ними еще не все кончено. Папа постоянно помогает маме с бизнесом, а мама хоть и фырчит, но всегда интересуется «как там папа». А когда у папы запара на работе, мама может даже что-то приготовить ему и привезти в студию. Чтобы ты знал — готовит моя мама… никогда. Только для отца. И то, она до сих пор делает вид, что это ресторанное блюдо. Забавно… и непонятно мне до сих пор.

— Ты скучаешь по ним, — я не спрашивал, я видел это больших карих глазах моей жены.

— Я многого не замечала и не ценила до тех пор, пока не потеряла… все, — Юля опустила взгляд вниз, устроилась поудобнее у меня на плече. — То, что мне казалось таким важным — стало пустым звуком. А то, от чего я постоянно отмахивалась, принимая как должное… этого не хватает больше всего. И я бы все отдала, чтобы вновь их увидеть, обнять, я бы даже выслушала все нотации отца и недовольство матери. Я бы проводила с ними больше времени… Но как у нас говорят — прошлого не воротишь.

— Я надеюсь, что смогу стать тебе по-настоящему близким, — признался. — Тем, от кого не захочется отмахнуться. Таким же важным, как и ты мне. И мы обязательно построим будущее, в котором оба… пока оба будем счастливы.

— И я, Иль, — вздохнула Юля. Видел по глазам, что она устала. Женщина уже почти засыпала, но продолжала говорить обо всем: о своей семье, о доме, о планетах, о своей прошлой работе.

Пока Юля говорила, я смотрел на неё и думал о том, что мне тоже придется непросто. Да, с ней невероятно легко дышать. Она была чудом: добрая, светлая, иная. И она могла стать не только моей.

Раньше я был готов к этому, так как воспитан системой. У меня было пять отцов, и я видел, как они уживаются, как делят внимание матери, как поддерживают друг друга в трудную минуту. Я считал это нормой, законом жизни. Хорошие отношения между мужьями — редкость, но… если мужья побратимы — это основа стабильности. Но как будет у Юли? Каких мужей она захочет выбрать? И останусь ли я рядом таким же… ценным, когда придут другие?

Сейчас, глядя на её ресницы, отбрасывающие тень на щёки, слушая её сонное дыхание, я сомневался. Впервые в жизни сомневался в фундаменте своего мира. Глухая, животная часть меня, та, что только что узнала вкус единоличного обладания, тихо рычала от протеста. Я боялся. Не за её безопасность или комфорт. Я боялся, что стану ей не нужен. Что появится кто-то другой — умнее, богаче, лучше подходящий её экзотической природе. Кто займёт место в постели, в разговорах, в сердце? Кто получит её улыбку, предназначенную мне?

И, видя её сонные глаза и расслабленную, доверчивую улыбку, я понял. Понял — я буду воевать.

Не с Империей. Не с врагами в космосе. Не на полигоне и даже не с другими кхарцами, которые придут с прошениями. Моя война будет тихой, ежедневной, безоружной. Я буду сражаться за каждый её взгляд, за каждую улыбку, за каждую минуту её внимания и ласки. Я буду становиться тем, кем она хочет меня видеть. Не идеальным мужем по своду правил. А собой. Тем Ильхомом, который забыл, что умеет хотеть. Который только что открыл, что самое страшное и прекрасное сражение — это битва за тепло в глазах любимой женщины.

Я осторожно притянул её ближе, ощущая, как её тело безвольно и доверчиво обмякло в моих руках. Она уже почти спала.

— Я справлюсь, Юля, я стану твоем новым домом, чего бы мне это не стоило, — тихо повторил я свое обещание в темноту, дав клятву.