Голос извне

Глава 74

Юлия

— Она жива! Эта земная тварь жива! — на трибуне напротив стоял Фолеб Боргес. Его некогда безупречный вид сильно изменился. Лицо землистое, под глазами чёрные, провалившиеся тени, на скуле цвел сине-багровый синяк. Дорогая одежда висела на нём мятым мешком. Он выглядел не как наследник могущественного клана, а как загнанный в угол зверь. Рядом с ним суетился, по-видимому, адвокат — статный кхарец с каменным лицом, но даже он не мог скрыть нервного подрагивания пальцев на панели своего комма.

Я оторвала взгляд от обвиняемого и осмотрела зал. Это было большое круглое пространство из темного камня. Высокий купол уходил в темноту, его поддерживали массивные колонны, испещрённые выцветшими барельефами. Четыре трибуны из тёмного, почти чёрного дерева, похожего на морёный дуб, были расставлены в разных частях, образуя крест. Искусственное освещение лилось холодными, резкими лучами из скрытых ниш, отбрасывая длинные, искажённые тени и делая лица похожими на маски.

Три трибуны были заняты: наша, где должны были сидеть я и Гросс; та, где метался Боргес; и главная — возвышающаяся, где восседал седой кхарец в строгом бордовом кителе с серебряными застёжками и нашивками в виде шестеренок. Судья? Смотритель?

— Я ни в чём не виновен! Это провокация! — голос Боргеса срывался на визг. Ужас, холодный и липкий, пополз по моей спине. Вот он — наглядный пример того, о чём я твердила, когда не могла выбрать мужей по анкетам. На бумаге можно написать что угодно: «перспективный наследник», «образование в лучших академиях», «покровитель искусств». А за красивой обёрткой может скрываться чудовище. Избалованный, уверенный в своей безнаказанности социопат, для которого человеческая жизнь — досадная помеха на пути к желаемому «активу».

Ильхом провёл меня к нашей трибуне и усадил на жёсткий деревянный стул. Я кожей, каждой порой ощущала тяжесть сотен взглядов, впившихся в меня со всех сторон — с галёрки, заполненной до отказа, из-за колонн, из теней. Взгляды были разные: любопытные, оценивающие, враждебные, жалостливые. Я чувствовала себя не свидетельницей, а экспонатом на всеобщем обозрении.

Скорее бы это закончилось! Скорее в темноту, в тишину, куда угодно, только не сюда!

— Господин Гросс, — голос судьи прозвучал в наступившей тишине низко, раскатисто. — Ваша супруга, госпожа Юлия Соколова, как выяснилось, жива и, слава Богине, невредима. Вопрос к вам: знали ли вы об этом с самого начала? И если да, то каковы были мотивы сокрытия данного факта от Службы Безопасности и Суда Империи?

В его тоне не было ни капли обвинения. Только холодная, кристальная логика, требовавшая столь же кристального ответа.

Ильхом встал, его плечи расправились, осанка стала выправкой адмирала, представляющего доклад перед высшим командованием. Он слегка склонил голову в знак уважения к суду, его рука нашла мою и крепко сжала.

— Господин судья, — голос мужа, обычно низкий и немного хриплый, прозвучал на удивление чётко и громко, заполнив пространство зала. — Признать, что твоя жена мертва, когда в душе теплится искра надежды, — это пытка. Я видел обломки её флая. Я читал заключение экспертов. Вероятность выживания была равна нулю. Я… поверил в её смерть. И в тот момент во мне умерло всё, кроме двух вещей: памяти о ней и жажды мести.

Мой адмирал сделал паузу, давая словам осесть в сознании слушателей. Зал замер.

— Но даже сквозь эту тьму до меня дошла информация. Анонимная. Что есть свидетель. Что есть шанс. Я поступил так, как поступил бы любой командир, чей самый ценный актив находится под угрозой: я создал операцию прикрытия. «Смерть» моей жены была её единственной броней. Пока все, включая тех, кто на неё охотился, считали её мёртвой, у меня были развязаны руки для расследования. А у супруги — шанс на восстановление.

Ильхом повернулся ко мне, и его взгляд, полный той самой, невыносимой боли, которую он описывал, на мгновение смягчился.

— Юлия Соколова — не просто моя жена. Она гражданка Империи, обладающая уникальным, стабильным и невероятно мощным энергополем, что подтверждено независимыми исследованиями Центра Здоровья Елимаса под руководством доктора Эрика Вильхрома. Она добровольно согласилась на эти исследования, понимая их ценность для науки Кхар. Её жизнь и благополучие — это не только моя личная трагедия. Это — вопрос сохранения ценного ресурса и этических принципов Империи, которая взяла её под свою защиту.

Он подробно, с леденящей кровь детализацией, описал тот день: моё решение остаться на процедуру, его отлёт, момент, когда ему сообщили об аварии. Голос Ильхома дрогнул, когда он говорил о том, что чувствовал, глядя на озеро, где, как он думал, покоится всё его будущее. Это был не театр. Это была вскрытая вена его души, и каждый в зале чувствовал это.

— Анонимный свидетель, который спас её и предоставил мне информацию, находится здесь. Он готов дать показания, — закончил Ильхом, снова обращаясь к судье.

— Что ж, — судья прокашлялся, и звук эхом отозвался под куполом. — Показания анонимного свидетеля мы выслушаем в установленном порядке. А сейчас, госпожа Соколова, — его взгляд, пронзительный и тяжёлый, упал на меня. — Вы уверены, что ваше состояние позволяет выдержать весь процесс? В зале присутствует рекордное для подобных слушаний количество кхарцев. Согласно Закону об энергетической защите, вы имеете полное право покинуть зал и давать показания дистанционно или в специально оборудованной камере.

Я встала. Ноги дрожали так, что я боялась рухнуть. Голос, когда я попыталась заговорить, вышел тихим, предательски слабым:

— Я… выдержу.

В зале кто-то фыркнул высокомерно, пренебрежительно. Кто-то прошептал что-то соседу. Но были и другие взгляды — удивлённые, даже с оттенком уважения. Ильхом, усаживая меня, слегка пожал мою руку и подмигнул — быстрый, едва уловимый жест, полный гордости и ободрения.

— Вызываем первого свидетеля, — объявил судья.

И механизм правосудия, тяжёлый и неумолимый, пришёл в движение. Из бокового входа, скрытого в тени колонн, вышел Эрик. Он шёл, уставившись в каменные плиты пола, его обычно уверенная осанка была ссутулена. Когда он упёрся в пустую, четвёртую трибуну для свидетелей и поднял голову, его взгляд встретился с моим.

— Жива… — сорвалось с его губ шёпотом. В его медовых, всегда таких ясных и насмешливых глазах блеснула влага. Потом Эрик резко отвернулся, сжал кулаки, и когда снова повернулся к судье, его лицо было уже другим — жёстким, собранным, воинственным.

И тут началось нечто неожиданное. Эрик говорил не об аварии. Не о взломе систем. Он говорил… обо мне. О моём «добровольном и неоценимом вкладе в изучение экзобиологии и энергетики переселенцев». Он сыпал цифрами, коэффициентами, ссылался на предварительные выводы, которые «способны перевернуть парадигму понимания симбиоза». Он рисовал картину меня не как жертвы, а как уникального научного достояния Империи, чья безопасность — вопрос государственной важности. Это была блестящая стратегия. Он превращал меня из «жены адмирала» в «ценный актив Кхар».

За ним вызвали Тарималя. Друг и боевой товарищ Гросса, увидев меня, позволил себе короткую, тёплую улыбку и кивок. Потом его лицо стало непроницаемой маской командира. И он тоже, к моему изумлению, говорил обо мне. О том, как мой стабильный энергообмен поддерживал экипаж «Араки» во время долгого перелёта. Как это повышало эффективность и моральный дух. Он упомянул, с каким скепсисом я отнеслась к системе выбора по анкетам, настаивая на личной встрече. И заключил убийственной фразой: «Выбор кандидатуры господина Боргеса, основанный лишь на бумагах, изначально вызывал у госпожи Соколовой глубокие сомнения, что, как мы видим, было более чем оправдано».

— Ложь! Моя анкета была безупречна! Я должен был стать первым мужем! Это моё право! — Боргес снова взорвался, его голос сорвался в истеричный фальцет. Его адвокат и стражи едва удерживали его. Пока все внимание было приковано к этой жалкой картине, мой взгляд скользнул за его спину, на места для семьи и поддержки обвиняемого.

И я её увидела — первую живую кхарку. Не голографическое изображение, не портрет, а живую женщину.

Она была высока, стройна, ей можно было дать земных лет сорок, хотя у кхарцев возраст — тёмная вода. Её кожа была того самого жемчужного, фарфорового оттенка — безупречная, без единой поры. Тёмные волосы, убранные в сложный, гладкий пучок, подчёркивали высокий лоб и скулы. Но всё это меркло перед её нарядом. Платье на кхарке было яркое, кричащее алое, из тяжёлого, переливающегося шёлка, облегающее фигуру как вторая кожа. И украшения… Боги! Это была не демонстрация вкуса. Это была демонстрация власти. На её шее — каскад из золотых цепей разной толщины, усыпанных тёмными, кровавыми камнями. На каждом пальце — по массивному кольцу, некоторые с камнями размером с фалангу. В ушах — серьги, оттягивающие мочки, похожие на миниатюрные люстры. Она была похожа на дракона, уснувшего на груде награбленных сокровищ. Взгляд её, тяжёлый, оценивающий, полный холодного, безразличного превосходства, был устремлён прямо на меня. Я поёжилась, почувствовав, как по спине пробежали мурашки.

Затем я оценила мужчин вокруг неё. Все были в безупречных, дорогих костюмах или мундирах с нашивками высоких рангов. Их было восемь. Её клан? Её ресурсы?

Я перевела взгляд на своего Ильхома. На его одинокую, но несгибаемую фигуру рядом со мной. На мою пустую вторую сторону. Наш клан был крошечным. Хрупким. Но в нём было то, чего не купить никакими цепями и кредитами. Искренность. Доверие. Любовь, которая не вписывалась ни в какие контракты. И в этот миг я поняла, что не променяла бы нашу хрупкую крепость на весь этот золотой цирк.

— Продолжим, — раздался голос судьи, и машина правосудия заскрипела снова.

Свидетели выходили один за другим. И все, как по негласной договорённости, начинали с меня. С моей «ценности», с моей «уникальности», с моего «вклада». Это был хор, дирижируемый невидимой рукой. Ильхом постарался? Но к чему? Зачем?

И вот я начала чувствовать ее — слабость. Это было ощущение, будто из меня медленно, но неумолимо вытягивают жизненную силу через тысячи невидимых игл. Воздух в зале стал густым, как сироп. Веки наливались свинцом. Я посмотрела туда, где сидела кхарка. Её место было пусто. Когда она ушла? Сколько времени прошло? Время в этом зале, казалось, текло иначе.

— Ты в порядке? Скоро всё закончится, — прошептал Ильхом, его пальцы снова сжали мою руку.

— Хочешь сесть? — прошептала я, заметив, как Иль стоит всё это время. Мне стало безумно жалко его, ведь по ощущениям прошло уже больше трех часов.

— Сиди. Я в порядке, — мой адмирал выдавил улыбку, но в его глазах читалась тревога.

Потом пошли свидетели, которых я не знала. Они наконец-то говорили об аварии: о взломе систем, о следах, о деньгах. Судья закидывал их вопросами, хмурился, потирал переносицу костяшками пальцев, щёлкал переключателями на своей трибуне, вызывая голограммы с данными. Но для меня все голоса уже превращались в далёкий, невнятный гул.

Слабость нарастала лавиной. Попытка сфокусироваться на лице судьи обернулась тем, что я увидела три расплывчатых силуэта вместо одного. Чёрт! Нет. Не сейчас. Я должна досмотреть. Должна увидеть, что задумал мой муж!

— Прошу вызвать анонимного свидетеля, — прозвучал голос судьи сквозь нарастающий звон в ушах.

Этот приказ вонзился в моё сознание как удар адреналина.

Саратеш…

Я наклонилась вперед, пытаясь силой воли заставить тело слушаться. Мышцы не отвечали. Веки сами сомкнулись. Я боролась с собой в темноте собственного черепа, отчаянно, яростно.

Дайте мне увидеть его! Хотя бы мельком… Сар!

Но моё энергополе, иссушенное часами в эпицентре сотен чужих, голодных кхарцев, сдалось. Контроль ускользал.

— Господин судья, — голос Ильхома прозвучал где-то очень близко и очень далеко одновременно, полный срочности и подавленной паники. — Прошу экстренной паузы! Моя жена… она на грани энергетического истощения. Ей необходима медицинская капсула. Позвольте мне вывести её…

Его слова стали последним, что я услышала, прежде чем погрузиться в густой, беззвёздный мрак, унося с собой лишь одно — жгучую, невыносимую обиду. Обиду на свою слабость. Обиду на систему, которая высасывала меня, даже не прикасаясь. И бешеное, эгоистичное желание увидеть в последний миг перед падением Саратеша Алотара.