Голос извне

Глава 80

Ильхом Гросс

Юля была… великолепна! Её глаза горели такой надеждой и предвкушением, и я просто не мог, не смел затушить в ней тот огонь! Каждая клетка моего тела, каждая вспышка феерий кричала об опасности. Я переживал за её состояние, за хрупкую сеть энергополя, которое уже сегодня отдало много, и с лёгкостью мог сказать — хватит. Одного слова, одного властного жеста было бы достаточно. Я мог бы убедить жену отправиться домой, в нашу безопасную, тёплую крепость, чтобы отдохнуть. Мог бы перекрыть ей кислород, натянув на её свободу удавку «так принято» и «так будет лучше».

Но не смог.

Сам не хотел.

Я ни за что, даже под пыткой, не хотел бы, чтобы Юля превратилась в одну из этих прекрасных, безжизненных статуй в алых платьях. Её неуёмная жажда жизни, это дерзкое желание свободы, это своеволие, ломающее любые рамки — всё заряжало меня, как мощнейший энергоимпульс. И я любил Юлю не потому, что она всего лишь женщина с уникальным полем, что случайно обратила на меня внимание. Нет.

Ещё на «Араке», в те первые дни, когда она смотрела на меня не как на ресурс, а как на загадку, я понял — люблю её именно такой. Непокорной. Несогласной. Невероятно нежной и искренней в каждом своём безумном порыве.

Странная ирония судьбы: по факту переселенкой являлась Юля, а недалёким, растерянным инопланетянином в этом водовороте чувств и красок чувствовал себя я. Мне досталась женщина-стихия, которая одним взглядом, одной улыбкой могла перевернуть с ног на голову весь мой выстроенный, предсказуемый мир. И она перевернула. Не просто встряхнула — разбила вдребезги и собрала заново, вставив в новую картину себя и свою любовь.

Когда я поцеловал её при всех, почувствовав под губами её влажный, удивлённый вздох, это не был срыв. Это была намеренная, отчаянно смелая и безумно приятная акция — моя поддержка, моя собственная искра, брошенная в её маленький пожар. Чтобы любимое мною пламя не угасло под холодными взглядами, я должен был рискнуть. И Юля оценила. Её губы ответили мне, а в глазах, когда я отстранился, полыхнуло не просто удовлетворение — триумф и обещание той самой, животной страсти, что сводила меня с ума по ночам.

Да, у меня могут быть проблемы. Семейный комитет, эти вездесущие камеры наблюдения, косые взгляды… Но я был уверен на тысячу процентов — Юля не будет жаловаться. Ей и самой доставляло дикое удовольствие быть именно такой: живой, громкой, неправильной. И, космос будет свидетелем, ей нравилась эта грубая, властная, животная версия меня. Так же, как и мне наконец-то начал нравиться я сам.

— Давай сядем у бара, — предложила моя космическая, уверенно прокладывая путь между столиками. Она вела себя с такой поразительной, обескураживающей естественностью, а мир вокруг замер, не понимая, как реагировать на такое… вторжение иного биологического вида. Кхарцы молчали, но музыка, пульсирующая из динамиков, продолжала играть — единственный звук, не подконтрольный системе.

— Как пожелаешь, — шёл я за ней по пятам, оглядывая это средненькое, пахнущее жареной едой и синтетическим хмелем заведение. И мне, как мужу, по всем канонам должно было стать стыдно, что я привёл свою супругу, своё сокровище, в такое место. Однако… я решил отбросить предрассудки. По факту, Юли вообще тут не должно было быть. Её ритуальное время на площади давно кончилось, и ни один кхарец в здравом уме не мог предположить, что эта хрупкая землянка решится не просто уйти, а нагло, с улыбкой, вторгнуться в их мужское святилище.

— Ой, я не залезу, — остановилась Юля у высокого барного стула. С её миниатюрным ростом залезть на такую высоту было настоящей проблемой. Мне ничего не оставалось, как подхватить её за талию и легко усадить на сидушку. Второй рукой я инстинктивно придержал подол её короткого платья, чтобы белоснежная ткань не взметнулась, не «ослепила» сладкими местами других кхарцев. Моё. Только моё.

— Спасибо, — заулыбалась она, и ради этой улыбки, открытой и полной доверия, я был готов на всё. На драку, на скандал, на изгнание. — Ой, добрый день! А у вас есть меню?

Юля была искренне, почти по-детски вежлива, чем повергла бедного бармена в повторный, глубокий шок. Её присутствие здесь — уже нонсенс. А этот тонкий, мелодичный голосок, звучащий как приветствие равному… это был взрывом сверхновой.

— Прошу, госпожа, — он потянул к ней гладкую пластину меню, вытягивая руку так осторожно, будто протягивал взведённую гранату. И в этот момент до меня, наконец, дошло, о чём говорила Юля, когда с презрением называла кхарцев «дикими». Я увидел со стороны, в одном этом жалком жесте, всю гниль нашей системы. Как высокий, здоровый парень в полном расцвете сил боится не просто заговорить — он дрожит от мысли, что может подать меню не так, не тем движением, не с тем выражением лица. Это… это было ужасно унизительно.

Юля взяла меню, и её лицо озарила тёплая, обезоруживающая улыбка. Казалось, она начисто игнорирует вселенскую неловкость, в которую погрузила целое заведение. Жена вертела в руках пластину, тыкала в неё пальчиком, не понимая, как её «открыть». Помогать я не стал, просто наблюдал, скрестив руки на груди. Я был уверен, что она справится сама. А я, увы, уже не каноничный кхарский муж-прислужник, дрожащий за каждым жестом своей госпожи. Я был её мужем. Её партнёром в этом безумии.

— А как его открыть? — спросила супруга, и я не смог подавить широкую, почти наглую улыбку. Давай, моя космическая, дожми их. Растопи этот лёд своим простым «пожалуйста».

— Э-э… — бармен бросил на меня вопросительный, почти молящий взгляд, скользнув по моим ярким феериям. Он выжидал. Чего? Разрешения? Приказа? Неужели и я когда-то был таким… жалким, выпрашивающим элементарного права на лишний вдох у Амалии? В горле встал ком от стыда и ярости — к себе прежнему.

— Я видела, как надо приложить эту штуку к кому, — болтала Юля, совершенно не замечая паники бармена. — Поможете мне, пожалуйста?

— К-конечно, — бармен, будто очнувшись от транса, сделал два робких шага вперёд. Пока он, краснея до корней волос, показывал моей жене, как обращаться с гаджетом, я позволил себе осмотреться. Бар был заполнен до отказа, но пространство всё ещё было погружено в гулкую, давящую тишину, которую не могла перебить даже музыка.

Вглядываясь в глаза соотечественников, я видел всю гниль кхарской системы: растерянность, недоверие, осуждение, ужас, жалость ко мне, и… зависть. Да, в глубине некоторых взглядов тлел крошечный, придавленный уголек зависти.

Космос! Неужели и я был таким?

— А это что? Оно сладкое? Солёное? — щебетала Юля, водя пальцем по голограмме. — А знаете, есть у нас, в моём мире, напиток, который делают из зерен и хмеля. Назывался — пиво. Пи-во! Есть что-то подобное? Хмельное, но не крепкое, яркое по вкусу, с приятной горчинкой и пшеничным послевкусием?

Мой комм тихо завибрировал у пояса, отвлекая меня. Входящее сообщение от Тарималя. Через друга я договорился о смотре на местный полигон — без работы, без дела, я долго сидеть не мог и не хотел. Мысль о том, чтобы снова чувствовать под ногами капитанский мостик, даже маленького патрульного кораблика, заставляла феерии на руках вспыхивать ярче. Но сейчас это было лишним. Я отключил уведомление.

— Иль, — позвала меня супруга, оторвавшись от меню. — А ты что будешь? Кажется, я назаказывала слишком много.

— А если мы не доедим, у вас есть услуга «на вынос»? — уже переключилась на бледного бармена Юля, произнося это земное слово так, будто оно было общегалактическим.

— Да-да, мы всё сделаем, госпожа, — кивал он, но я-то понял: он, как и я, не имел ни малейшего понятия, что такое «на вынос». В нашем мире еду не забирали. Её или ели в заведении, или тебе привозили готовую домой. Остатки выбрасывали.

Юля снова ломала шаблон.

— Я буду рафис и маритон, двойную порцию, — сделал свой заказ я, нарочито громко и ободряюще улыбнувшись бармену. Парнишка был молод и слишком напуган. Работа в таком баре говорила сама за себя — третий или четвёртый сын небогатого клана, без особых перспектив. И сегодня был тот самый день, когда он видел так близко настоящую, живую женщину, не считая, конечно, холодной статуи-матери. И эта женщина улыбалась ему и просила помощи. Его мир тоже трещал по швам.

Бармен скрылся, а Юля развернулась ко мне. Теперь она сидела вполоборота к залу, её босые ноги в сандалиях болтались высоко над полом, и она с любопытством осматривалась.

— А здесь уютно, — заметила она задумчиво. — Знаешь, мне тут проще, чем на площади. Там было так тяжело, напряжённо. Здесь же… как на «Араке» — все смотрят, пусть и не прямо, но нет такого жуткого чувства… потребления. Словно я тоже часть общества, часть большой команды, часть Кхара, а не отдельная, драгоценная и хрупкая особь, которая может только заряжать и сидеть в золотой клетке.

Её слова ударили прямо в цель. Именно так. На площади она была «источником». Здесь, в этом шуме и суете, она становилась просто… Юлей. И я начал понимать ее потребность быть в обществе намного лучше.

— Я рад, — сказал я искренне, но внутри снова зашевелилось беспокойство. Я стал замечать, как феерии у посетителей бара, сидевших к нам ближе всего, начинали гореть ровнее, ярче. Они напитывались медленно, но верно. Юля, сама того не замечая, щедро излучала энергию просто своим присутствием, своей раскованностью. Это было опасно.

— Сейчас пообедаем и пойдём гулять, — говорила жена, покручивая в руках свою камеру. Она и не подозревала, что это технологичное чудо — изобретение Саратеша в единственном, уникальном экземпляре, сделанное специально для неё и её «невероятных желаний». Этот белобрысый, надменный трус всё-таки не смог остаться равнодушным. И я был на тысячу процентов уверен, что прямо сейчас он корчится от боли и зависти в своём стерильном, технологичном склепе.

— Ооо, — воодушевлённо пропела Юля, когда бармен, наконец, вынырнул из-за стойки с подносом, ломящимся от напитков и тарелок. Моя порция маритона, большая и сытная, по сравнению с тем пиршеством, что жена себе заказала, выглядела… скромно. Пять разных коктейлей всех цветов и с десяток маленьких тарелочек с закусками.

— Ты лопнешь, моя космическая, — пошутил я, чувствуя, как напряжение в зале чуть спало, сменившись немым изумлением. — Сейчас все кхарцы вокруг решат, что я плохо кормлю свою жену.

— Я хочу всё попробовать, — наигранно надула Юля пухлые, розовые губки, и я невольно дёрнулся. По телу пробежала знакомая, горячая волна. Я отчётливо вспомнил, как эти самые губы, мягкие и жадные, обхватывают мой член, а её глаза смотрят снизу вверх с таким вызовом… Космос!

— Поэтому я всё попробую, и мы возьмём с собой то, что понравится, — пояснила она, как ни в чём не бывало, и взяла первый бокал, наполненный чем-то зелёным и дымящимся. — Ммм, вот это да, вещь! — одобрительно закивала она, причмокивая.

— Очень вкусно! Спасибо! — обернулась она уже к бармену, который застыл в двух шагах, будто придворный, ожидающий вердикта императрицы.

А я… я смирился со своей участью и начал есть маритон, лишь изредка отвлекаясь, чтобы ответить на её вопросы или послушать её реакцию — то стон наслаждения, заставлявший меня сжимать вилку, то смешное фырканье, когда вкус оказывался слишком странным.

— Вы не обижайтесь только, — набивала рот очередным кусочком мяса на кости девушка, смачно облизывая пальцы. Обращалась она всё к тому же бармену, который теперь не отходил от нас ни на шаг, заворожённый этим спектаклем. — Я с Земли… ммм, как вкусно! Я переселенка и ещё мало понимаю в кхарской кухне. Уверена, что тут вкусно всё, но я просто хочу понять — что мне подходит. Ваш повар просто кудесник!

— Всё хорошо, ей нравится, — перевёл я бармену, ибо слово «кудесник» понял только по восторженной интонации. Это было не оскорбление, а какой-то диковинный, земной комплимент.

И надо отдать должное — напряжение в баре начало потихоньку таять. Пока Юля с упоением дегустировала, не обращая ни на кого внимания, кхарцы вокруг начали потихоньку, вполголоса, разговаривать. Новые посетители приходили, мест уже не хватало, и у двери собралась небольшая очередь. Но магический круг в метр радиусом от бара оставался пустым — подходить ближе всё ещё боялись.

Когда дегустация подошла к концу, глаза Юли блестели не только от восторга, но и, как мне показалось, слегка пьяно. Она не съела полностью ни одно блюдо, но, судя по тому, как она с наслаждением оглаживала свой плоский животик, была более чем сыта.

— Вот это, — стала указывать она пальчиком, — вот это, это и это, и ещё вон то упакуйте нам, пожалуйста, с собой.

— Космическая, поясни, — мягко попросил я больше для бармена, чем для себя.

— О, черт! — выругалась она и звонко хихикнула, закрыв рот ладонью. — Господин бармен, вот всё, что мы не доели, упакуйте нам с собой. Мы потом доедим, дома.

— Мы… мы можем приготовить вам новые блюда, ещё не тронутые, — предложил бармен робко, его брови поползли к волосам.

— Нет-нет! За что уплочено, то всё проглочено, — отрицательно замотала головой жена, повторяя какую-то свою земную поговорку. — Просто упакуйте всё, и нам хватит.

Та-а-ак, она просто переселенка, — закипал я внутри, чувствуя, как по щекам разливается жар. Сейчас каждый в этом баре подумает, что я, Ильхом Гросс, недостойный муж, кормлю свою жену объедками. Просто прекрасно! Такими темпами Юля сама организует на меня новое покушение — от благородных защитников «оскорблённой госпожи».

Выйдя из бара, мы пребывали в совершенно разном настроении: я был напряжён, а Юля — смеялась, запрокинув голову, ловя лицом свежий ветерок. Ей было хорошо по-настоящему. Она что-то напевала под нос, бесцельно включала свою камеру, наводила её на деревья, на старинные фонари, на яркие клумбы, на мелькающие лица кхарцев, которые теперь шли по улице уже не так скученно. А я… я, как какой-то идиот, нёс в руках нелепый прозрачный пак с объедками.

— Иль, а там что? — вдруг оживилась Юля, указывая пальцем в сторону небольшого сквера с причудливой каменной скульптурой в центре. И, не дожидаясь ответа, она рванула вперёд, её белое платье мелькнуло между прохожими.

— Юля, осторожно! — бросился я за ней, но было поздно. Она, оглядываясь на меня, оступилась о неровный край плитки. Моя рука лишь махнула по воздуху. Но какой-то ушлый, длинноволосый кхарец, сидевший на скамейке, сработал молниеносно. Он вскочил и подхватил её под руку в последний миг, не дав упасть.

— Ох, извините! Спасибо! — схватилась Юля за его предплечье, её пальцы впились в ткань его простой рубашки. Кхарец был высок, с длинными тёмными волосами, собранными в хвост. И в тот момент, когда её кожа коснулась его, феерии на его висках и обнажённых предплечьях вспыхнули таким ярким, голубым светом, что у меня в глазах потемнело от ярости. А она, моя наивная космическая, продолжала, не отнимая руки: — Я оступилась, такое часто бывает. Спасибо вам большое!

— Юля! — рявкнул я, и мой голос прозвучал на площади нелепо и чересчур грубо. Во мне вскипела гремучая смесь: жгучая, слепая ревность, чувство собственной несостоятельности и дикий страх потерять контроль над ситуацией, которую и так еле сдерживал.

— А? Ой, Иль! — она наконец отпрыгнула от длинноволосого, как от раскалённой плиты, и вцепилась в мою руку, будто ища опоры. — Этот мужчина мне просто помог. Ты чего?

— Вам следовало бы вежливее говорить со своей женой, господин, — кинул неизвестный, окидывая меня холодным, оценивающим взглядом от макушки до ботинок. В его тоне звучало не просто замечание, а презрение. Презрение ко мне, к моей «недостойности». — Госпожа, если вы хотите подать жалобу на своего супруга за грубость, то я с удовольствием выступлю свидетелем.

— И я, госпожа, — раздался голос справа. Из-за спины длинноволосого вышел ещё один, постарше, с жёстким взглядом.

— И мое слово тоже будет иметь вес, — присоединился третий, молодой, с честолюбивым блеском в глазах.

Провал. Полный, оглушительный провал. Они увидели слабину. Увидели, как я «позволяю» жене бегать, как я «грублю» ей при всех. Для остальных кхарцев это был сигнал. Шанс выслужиться, получить доступ, заменить недостойного.

— Ч-чего? — не понимала Юля, её глаза метались между мной и тремя мужчинами, смыкавшими вокруг нас в полукольцо. Жена не видела подтекста, не видела охоты. Она видела только мою необъяснимую злость. — Ильхом?

Я заметил, как её губы дрогнули от обиды и растерянности. И это стало последней каплей.

— Я был слишком груб, моя госпожа, — процедил я сквозь стиснутые зубы, глядя не на неё, а в глаза длинноволосому выскочке. Прошлый Гросс, адмирал с «Араки», начал бы заискивать, молить о прощении перед супругой. Но увы, я теперь не он. Я — Ильхом. Её Иль. И я имел право злиться. Имел право защищать то, что моё.

— Иль, поехали, — Юля сама потянула меня назад, к улице, где стоял наш флай.

— Госпожа, вам нужна помощь? — не унимался патлатый, сделав шаг вперёд. Его феерии всё ещё горели ярко, подпитанные её прикосновением и её энергией, лившейся сейчас от волнения.

— Да вы с ума сошли что ли⁈ — наконец взорвалась и она. Растерянность сменилась праведным гневом. Юля крепче вцепилась мне в руку, становясь между мной и ними, маленьким, но яростным щитом. — Пошли, Иль.

— Вот это поворот! — прошипела она уже после, когда мы, наконец, вырвались из сквера и почти бегом зашагали к парковке. Её пальцы впивались мне в запястье. В её голосе не было страха. Была холодная, кипящая ярость. Но не на меня. На них. На эту дурацкую систему, которая в любой момент готова превратить простую помощь в политическую интригу, а ревность мужа — в повод для обвинения.

А я шёл рядом, стиснув челюсти до боли, чувствуя, как внутри воет и бьётся о решётку тот самый зверь, которого Юля же во мне и разбудила. И я изо всех сил удерживал его, потому что понимал — одна вспышка, один удар сейчас, и всё, чего мы добились за этот день, всё её маленькое счастье, рассыплется в прах.

Но, космос свидетель, удерживать зверя становилось всё тяжелее!..