Голос извне

Глава 109

Юлия

Холод был жуткий. Он просачивался внутрь, цепкими ледяными пальцами сжимая сердце и парализуя мысли. Я дрожала так сильно, что зубы выбивали дробь, отдававшуюся болью в висках.

— Холодно? — спрашивал очевидное Энор, прижимая меня к своей груди так крепко, будто пытался вдохнуть в меня своё тепло. Его голос был ровным, но под кожей, где пульсировали его феерии, я чувствовала дрожь, но не от холода, а от сдержанной ярости и страха. — Так не должно быть.

— Ты про свою суку-жену, что похитила нас и держит в этом холодильнике? — язвительно процедила я, но сарказм разбивался о ледяную стену реальности. Меня дважды вырвало желчью, горло горело, а мир уплывал в тёмные пятна, стоило мне попытаться встать. Теперь я была просто тряпичной куклой на его коленях, укутанной в вонючее одеяло.

— Про твоё состояние, — ровно ответил Энор, и это спокойствие бесило меня до слёз. Как он может быть таким собранным, когда мы оба голые, запертые и, возможно, обречённые?

— Всё нормально, — солгала я, хрипя. Если я положении, то тошнота, вроде как, явление нормальное. А вот обморок может быть из-за уровня сахара или голода. Я не ела с самого утра, волнуясь о празднике. В делах и заботах я пробегала весь день, а на торжестве — не успела, так как бегала от одного гостя к другому, чтобы уделить каждому внимание. Сколько времени прошло? Часы? Сутки? Время потеряло смысл в этой железной утробе без окон.

— Не нормально, — его голос стал твёрже, в нём прозвучала сталь. Энор притянул меня ещё ближе, и его губы коснулись моих спутанных волос. — Я вытащу тебя отсюда. Обещаю.

— Как? — голос мой сорвался на надрывный шёпот. — Ты в таком же положении, как и я. Где мы? Почему помощи нет? Как твоя жена всё провернула? Что с остальными? — вопросы вырывались наружу, подпитываемые дикой тревогой.

Ильхом… О, Боже, Ильхом. Он сейчас сходит с ума. Он уже проходил через это. А Сар… Аррис… Мысль о мужьях была одновременно единственным лучом надежды и самым острым лезвием вины.

— Успокойся, — шептал Энор. — Мы выберемся.

— Мне бы твою уверенность, — я закрыла глаза, чувствуя, как слабость затягивает меня в тёмный, мягкий омут. Было так легко просто перестать бороться.

— Прости, — это слово прозвучало так тихо, так сокрушительно, что я открыла глаза. Энор прижался лбом к моему, и в его зелёных глазах, обычно таких холодных, бушевала буря из вины, боли и чего-то ещё, чему я боялась дать имя. — Это моя вина. Я не думал… не верил, что она способна на такое.

— Твоей вины нет, — попыталась я сказать, но слова повисли в воздухе. Какая разница, чья вина, когда мы тут?

— Я виноват, Юля. Ты не понимаешь.

— Объясни…

Энор откинул голову, обнажив горло, где феерии вспыхивали нервными всполохами. Он молчал, и в этой тишине, в его мучительном раздумье, я вдруг ясно осознала: даже сейчас, истощённая, плененная, голая, пахнущая рвотой, я любуюсь им. Ненавидела себя за это. Ненавидела Новски за то, что он всё ещё был прекрасен, как падший ангел в этой грязи. И всё равно… всё равно сердце сжималось от запретного, отравляющего чувства.

— Я люблю тебя, — сказал он тихо. Но для меня эти три слова были громче любого взрыва.

Мир перевернулся от того, что эти слова были произнесены здесь, в этой ледяной могиле, где пахло смертью. И слова его прозвучали не как признание, а как… прощание.

— А… О… — из меня вырвался лишь сдавленный, потерянный звук. Мозг отказывался работать.

— Прости, я потерял контроль. Позволил себе больше…

— Не надо, Энор, — я попыталась остановить его, чувствуя, как трещина на сердце расходится. — Нужно думать, как выбраться. А уж потом все остальное.

— А если не представится возможности? — Энор горько хмыкнул, и его пальцы мягко подняли мой подбородок, заставляя встретиться взглядом. — Если это последние минуты, которые у нас есть?

Я утонула в зелени глаз. Внешне Энор был непоколебим, но в глубине глаз бушевал ураган: нежность, сожаление, отчаяние и та самая одержимость, о которой он говорил. Это сводило с ума.

— Я понял, что пропал в момент, когда ты вошла в тот кабинет, — продолжал говорить он, не выпуская меня из плена своих глаз. — И первое, что я почувствовал — бешенство и интерес. Наблюдать за вашим взаимодействием, видеть в твоих глазах неподдельную страсть к проекту, чувствовать, как твоя энергия питает меня — странно. И я бесился, потому что был уверен… Так не бывает! А ты говорила, показывала, не велась на мои провокации, парировала колкие комментарии, и ни разу не обратилась к супругу за помощью. И тогда я взбесился, пообещав себе, что обязательно оголю твою сущность. Я наивно верил, что ты — лишь образ. Не могут быть женщины такими… хваткими и целеустремленными.

Слёзы текли сами. Горячие, они обжигали мои холодные щеки. Это не было красиво. Это было… больно.

— Зачем ты мне это говоришь? — прошептала я. Все это звучало как предсмертная исповедь, и от этого было ещё страшнее.

— Странно вышло, — он стёр мои слёзы большим пальцем, и его прикосновение обожгло. Он наклонился, и я замерла, ожидая поцелуя, молясь о нём и боясь его. Но Энор лишь глубоко вдохнул, как будто пытаясь запомнить мой запах сквозь вонь, и отстранился.

— Я хотел увидеть тебя настоящую, вскрыть, достать всю грязь, что ты прячешь за маской уверенной женщины. И в итоге вскрыл свою душу и сердце. Я влюбился. Цеплял тебя, придумывал поводы, чтобы услышать твой голос… Я взялся за «Голос» из-за азарта, хотя все прогнозы были неутешительными.

— Я думала, что убедила тебя, — нахмурилась.

— Твоя энергетика, сила, умение держать удар, — кивнул Энор. — Но в итоге «Голос» стал успешен, и это было еще одно открытие для меня.

— Спасибо, — я закрыла глаза, чувствуя, как сердце разрывается на части. — Я уверена, сеть будет жить. В отличие от нас.

— Мы выберемся, — повторил он, но в его голосе не было веры. Была только отчаянная, упрямая надежда, которую он пытался влить в меня.

— А если нет?

— Нет. Ты вернёшься к мужьям, — сказал Энор так тихо, что я едва расслышала. В его глазах мелькнула такая бездонная боль, что мне захотелось закричать. — А жизнь… твоя жизнь снова заиграет яркими красками.

— А ты? — голос мой дрогнул. — Почему ты говоришь только обо мне?

— Потому что я уже мёртв, Юля, — его признание прозвучало как приговор. — У меня нет шансов.

— Не надо так! — я вцепилась в его запястья, чувствуя под пальцами быстрый, неровный пульс. — Мой отец, он, кстати, тоже был медиамагнатом, всегда говорил: выхода нет только из гроба. Мы живы! Мы должны бороться!

— Моя жизнь ничего не стоит. Если помнишь, я — женат, — он почти выплюнул это слово. — Принадлежу клану! Если бы я мог… я бы отдал всё. Всё, что имею, за шанс просто быть рядом. Даже как бизнес-партнёр. Раньше я мог купить что угодно. А теперь единственное, что мне нужно, оказалось вне зоны доступа. Это не любовь. Это одержимость. И мне дико нравится эта боль.

— Ты извращенец, — губы мои дрогнули в попытке улыбнуться, но получилась лишь гримаса боли. — Любить того, кого никогда не получишь… это пытка.

— Я тебе не безразличен, — заявил он с внезапной, жгучей уверенностью. — И я бы всё отдал за один шанс.

— Ты бы развелся? — вопрос вырвался прежде, чем я успела его остановить. — Нет! Не отвечай! Это мерзко — знать, что я стала причиной распада чужого брака.

— Это сделка, Юля! — Энор перебил меня, и в его голосе впервые прозвучала настоящая, неконтролируемая ярость. — Пустой, мёртвый контракт!

— Не имеет значения! — я выдохнула, и в горле встал ком. Я прижалась к его шее, ища спасения от ледяного ветра в своей душе. Я была разлучницей. И это знание жгло хуже любого холода.

— Имеет. Не обесценивай мои чувства.

— А ты не обесценивай мои принципы, Энор! Я — землянка! Замужняя! Трижды, чёрт побери! — я зарыдала, слез вырывались наружу, сотрясая моё измученное тело. — Зачем ты говоришь это сейчас? Зачем рвёшь мне душу, когда ничего уже нельзя изменить?

— Прости, — он захрипел, сжимая моё лицо в ладонях. — Прости… Я не хотел…

— Нет! — я вырвалась, отталкивая его. Слёзы текли рекой. — Если бы хотел — ушёл бы! Если бы любил — не причинял бы эту боль! Всё просто! Но ты остался с ней! Поэтому не смей говорить мне о любви!

— Я пытался! — Новски взорвался. Он снова схватил меня, но теперь не нежно и аккуратно, а яростно. — Я хотел уйти, но Силия… Космос! Она поставила ультиматум! Угрожала! Шантажировала!

— Испугался? — я фыркнула сквозь слёзы, истерический смех клокотал у меня в горле. — Великий Энор Новски — трус!

— Сука, — выдохнул он, и его пальцы впились мне в плечи. — Если бы я развелся, то потерял бы всё: бизнес, статус, кредиты, влияние. Но ты не права! Я отдал бы ВСЁ! Включая «Голос»!

— Но… «Голос» же мой… То есть Саратеша. У нас сорок процентов акций и…

— Основной пакет перешел бы Силии. И право окончательного решения всегда за держателем основного пакета. А теперь представь, во что бы превратила Силия твой проект? Любое твое предложение — в мусор. Запуск коммерческих аккаунтов — отказ. Максимум — ты бы получала прибыль. В остальном была бы связана. Я просто… я просто защищал твою мечту. И был готов пожертвовать своей свободой и желаниями, чтобы и дальше ты горела так… ярко.

Всё внутри меня оборвалось. Обида, злость, осуждение — всё рассыпалось в прах. Передо мной сидел не трус, а кхарец, принявший ад на себя, чтобы сохранить свет для другого. Моё сердце, такое израненное и запутанное, вдруг сжалось от боли. И та любовь, которую я так яростно давила, вырвалась на свободу, обжигая и раня.

Боже, какой кадр! — пронеслось в моих мыслях. — Два голых, измученных человека в ледяной конуре признаются друг другу в любви перед лицом смерти. Если бы это снимали…

— Энор… — я протянула к нему руку, но слова застряли в горле. В этот самый миг с громким скрежетом отодвинулся тяжёлый засов.

Дверь открылась.

Всё — и боль, и откровенность, и хрупкая надежда разбилось о ледяной ужас реальности. Энор одним движением пересадил меня на кровать и встал живым щитом между мной и тем, что ждало в проёме.

— Силия! — его шипение было полно такой первобытной ненависти, что по моей коже побежали мурашки.

И она вошла.

Силия Новски.

Безупречная, холодная, в тёмном костюме, с победной улыбкой на губах. За её спиной, как тени, стояли двое громил с бластерами в руках. Их феерии горели ярко, а глаза, видимые сквозь прорези в масках, были пусты и безэмоциональны.

Наша исповедь, наша боль, наша запретная любовь — всё это было теперь просто фоном для её спектакля. И спектакль этот, я чувствовала кожей, приближался к смертельной развязке.