Маркатис #4. Курс 1. Декабрь. 18+ (с иллюстрациями)

2 декабря. Комната Эизабет

Греб толкнул дверь в комнату сестры и сразу почувствовал — здесь не просто темно, здесь густая, тяжёлая тьма, которая, кажется, осела на стенах и мебели липким слоем. Шторы были задёрнуты так плотно, что даже лунный свет не пробивался. В углу, на аккуратно застеленной кровати, сидела Элизабет, сжавшись в комок. Её идеально уложенные обычно волосы сейчас были спутаны, спускались бледными прядями на плечи, скрывая лицо.

— Ты идёшь? — спросил Греб, морщась от затхлого воздуха комнаты.

— Не хочу, — буркнула она в подушку, даже не поднимая головы.

— Но тебе нужно поесть. — Греб старался говорить твёрдо, но в голосе проскальзывала непривычная мягкость. — Ты второй день ничего не ела.

— Я сказала же! — она резко дёрнулась, и в её голосе звякнула истерика. — Я не хочу!

Греб вздохнул. Тяжело, всей грудью. Прошёл в комнату, присел на край кровати, стараясь не нарушать её личное пространство слишком сильно.

— Я всё исправлю, — сказал он тихо. — Мы сменим тактику. Я придумаю что-нибудь. Просто дай мне время.

— Да ничего не изменить! — Элизабет вскинула голову, и в полумраке блеснули её глаза — красные, опухшие, с размазанной по щекам тушью. — Он меня ненавидит! Я столько гадостей ему наговорила! Столько! Я… я унижала его, называла бесполезным, говорила, что он безродная шавка и многое другое… А он… а теперь…

Она не договорила — голос сорвался, и слёзы хлынули с новой силой. Элизабет, всегда безупречная, холодная, неприступная, — сейчас рыдала, размазывая по лицу остатки косметики, и была похожа на маленькую девочку, потерявшуюся в огромном, враждебном мире.

— В таком состоянии точно ничего не изменить. — Греб стиснул челюсть, заставляя себя не отводить взгляд. Он ненавидел видеть её такой. — Приводи себя в порядок. Будь красивой и сексуальной. Завтра пойдешь на пары. Я попробую исправить ситуацию.

— Её уже ничем не исправить. — выдохнула она, и в этом выдохе не осталось ни надежды, ни сил.

Греб помолчал. Потом его голос стал жёстким, как лезвие ножа.

— Тогда возвращайся домой! — отчеканил он. — И выйди замуж за старого графа! Этого хочешь? Чтобы его жирное и вонючее тело прикасалось к тебе?

Элизабет замерла. Её плечи перестали вздрагивать. Она медленно, словно в замедленной съёмке, чуть приподнялась на локтях, подняла на брата опухшие, покрасневшие глаза.

— Зачем ты так жестоко говоришь? — прошептала она. В её голосе не было злости. Только усталая, бесконечная боль.

— А как иначе? — Греб не отвёл взгляда, хотя внутри у него всё сжималось. — Если ты не станешь фавориткой наследного принца, то выйдешь за него. Отец не даст тебе выбора.

— Я могу найти парня из другой семьи. — пропищала она, цепляясь за эту мысль, как за соломинку. — В стенах этой академии. Есть же другие…

— Отец не позволит, — отрезал Греб. Он поднялся с кровати, развернулся к двери. На пороге остановился, бросил через плечо холодно, почти безжалостно: — Так что выбирай. Старый граф. Или наследный принц. Третьего не дано.

Дверь закрылась. Щёлкнул замок. И тишина снова сомкнулась над Элизабет, как тяжёлое, мокрое одеяло.

Она сидела неподвижно, глядя в одну точку. Потом медленно, механически, поднесла ладонь к лицу и вытерла мокрые дорожки. Размазала тушь ещё сильнее. Не заметила.

В голове всплыло — ярко, отвратительно, до рези в желудке.

Тот вечер. Два года назад. В их особняк приехал старый граф. Она тогда только-только расцвела, вступила в пору девичества, и отец решил, что пора показать товар лицом. Граф был стар. Очень стар. Его лицо покрывала сетка глубоких морщин, кожа обвисла, как у старой гончей. От него пахло табаком, потом и чем-то ещё — кислым, лекарственным, мертвецким.

Но хуже всего были глаза.

Они смотрели на неё. Не в лицо — ниже. Скользили по груди, по талии, по бёдрам, задерживались там, где не должны были. Он не скрывал этого. Улыбался беззубым ртом, оглаживал взглядом её тело, раздевал, пробовал на вкус. Ей хотелось провалиться сквозь землю, стать невидимой, исчезнуть. А отец рядом только довольно ухмылялся и вполголоса обсуждал размер будущего приданого.

Элизабет передёрнуло. Сильно, всем телом, будто по коже прошлись наждачной бумагой.

«Ни за что, — стучало в висках, — ни за что, ни за что…»

Она сжала подушку побелевшими пальцами, прижала к груди, словно это могло защитить.

«Я лучше умру. Честное слово. Лучше брошусь с башни, чем позволю этим сальным, скользким рукам прикасаться ко мне. Лучше сгнию в земле, чем буду его женой. Лучше…»

Она зажмурилась. И сквозь пелену слёз, сквозь отчаяние и страх, перед ней снова возникло лицо. Не старого, мерзкого графа. Другое.

Роберт.

Его улыбка. Его дурацкие шутки. Его глаза, в которых никогда не было того самого — липкого, оценивающего, раздевающего. Он смотрел на неё… как на человека. Даже когда она поливала его грязью, даже когда презирала — он смотрел на неё так, будто видел что-то, чего не видели другие.

Элизабет всхлипнула и уткнулась лицом в подушку.

Она так сильно всё испортила. Так сильно. И теперь даже не знала, с чего начать, чтобы хоть что-то исправить.