Маркатис #4. Курс 1. Декабрь. 18+ (с иллюстрациями)

28 декабря. Вечер

После ужина я поднялся в свою комнату, чувствуя приятную усталость после долгого дня. Ноги гуляли, глаза слипались, а в голове всё ещё крутились образы сегодняшней экскурсии с Малиной — тёмные коридоры, хищные взгляды, напряжённые разговоры. Я мечтал только об одном: рухнуть на кровать и провалиться в сон без сновидений.

Но Герцог Каин Блад, глава дома, имел на этот счёт своё мнение.

После того случая, когда он застукал нас с Ланой в весьма компрометирующей позе (я до сих пор краснел, вспоминая его лицо), нам было категорически запрещено ночевать вместе. Лана сначала возмущалась, топала ногами и даже попыталась объявить голодовку, но отец был непреклонен. Потом она смирилась, решив, что лучше уж так, чем совсем без меня. А я… что я мог сделать? Это её дом, её семья, её правила. Даже если эти правила казались мне пережитком средневековья.

Поэтому мы ночевали в разных комнатах.

У дверей Лана остановилась, повернулась ко мне и бросила тот самый взгляд — многозначительный, с хитринкой, обещающий если не ночь, то хотя бы сладкие сны. Её алые глаза блеснули в полумраке коридора.

— Спокойной ночи, — прошептала она, приподнявшись на цыпочки и чмокнув меня в губы. — Я приснюсь тебе.

— Обязательно, — улыбнулся я, чувствуя, как тепло разливается по груди.

Она скользнула в свою комнату, и дверь за ней закрылась с тихим щелчком. Я постоял ещё секунду, глядя на резное дерево, за которым скрылась моя Лана, и побрёл дальше по коридору.

Моя комната находилась в конце длинной галереи, увешанной портретами предков. В свете магических светильников их лица казались особенно мрачными — они провожали меня взглядами, полными осуждения. «Чужак», — шептали они, — «Что ты забыл в нашем доме?».

Я ускорил шаг.

Комната встретила меня полумраком и тишиной. Я зажёг магический светильник на стене, и тёплый золотистый свет разогнал темноту по углам. Скинул сапоги, потянулся, разминая затёкшие плечи, и уже собрался нырнуть под одеяло, когда заметил это.

На подушке лежал конверт.

Белоснежная тяжёлая бумага, сургучная печать с гербом Бладов — но не тот, что я видел на документах Ланы. Другой. Более старый, более мрачный. В центре печати алела капля, похожая на застывшую кровь.

Сердце пропустило удар.

Я подошёл к кровати, взял конверт в руки. Он был холодным — не просто прохладным, а именно холодным, будто только что из морозильной камеры. Пальцы слегка онемели.

Я разорвал конверт и вытащил письмо. Почерк был изящным, витиеватым — таким пишут только те, кто учился каллиграфии в прошлом веке.

'Дорогой Роберт,

Если ты читаешь это письмо, значит, ужин закончился, а ты ещё не лёг спать. Луна сегодня полная, снег искрится, а мне давно не с кем было поговорить по душам. Приглашаю тебя на небольшую прогулку по ночному саду. Встретимся у чёрного входа через полчаса.

Не говори Лане. Это не потому, что я что-то замышляю, а потому что она будет волноваться без причины. Знаю я свою племянницу — придумает сто и одну причину для паники.

С надеждой на интересную беседу,

Евлена'.

Я перечитал письмо дважды. Трижды. Евлена.

Та самая Евлена, которая столько лет сидела в подвале и не выходила к людям. Которая смотрела на меня так, будто видела насквозь — и не только меня, но и всю мою жизнь до мельчайших подробностей.

И которая сейчас приглашала меня на ночную прогулку.

В голове зазвучал голос Ланы: «Держись от неё подальше. Она опасна».

Я посмотрел на дверь. До комнаты Ланы было метров двадцать коридора. Я мог пойти к ней, рассказать, показать письмо. Она бы точно захотела пойти со мной или вообще запретила бы эту встречу.

Но…

Евлена знала что-то. Я чувствовал это вчера, когда она говорила о треугольнике ужаса, о моём отце, о заговорах. Она знала больше, чем говорила. И мне нужны были ответы.

— Прости, Лан, — прошептал я, обращаясь к пустой стене. — Но мне нужно это сделать.

Я сунул письмо в карман и начал одеваться. Тёплый шерстяной свитер, который дала мне Мария перед отъездом («В поместье Бладов всегда холодно, даже с их магией»). Куртка на меху. Высокие сапоги, в которых я чувствовал себя почти как дома.

Напоследок рука сама потянулась к амулету Кати. Я надел его на шею, и тёплый камень коснулся кожи, успокаивая. «Я рядом», — казалось, шептал он.

— И ты тоже, Кать, — улыбнулся я своим мыслям.

Часы показывали без четверти одиннадцать. Время пошло.

Сад Бладов ночью оказался именно таким, каким я его себе представлял — мрачным, загадочным и пугающе красивым.

Я сделал шаг вперёд, и снег послушно скрипнул под ногами — тихо, интимно, будто сад шептал мне что-то на ухо. Луна висела высоко, огромная, неестественно яркая, заливая всё вокруг холодным серебристым светом. В этом свете не было тепла — только ледяная, совершенная красота.

Снег искрился миллионами крошечных звёздочек. Каждая снежинка, казалось, горела собственным огнём, и когда я ступал по сугробам, искры взлетали в воздух и медленно оседали обратно. Голые чёрные ветви деревьев тянулись к небу, как скрюченные пальцы, и в их изгибах чудились лица — страдающие, злые, равнодушные.

Где-то вдалеке ухала сова. Её крик — глухой, протяжный — эхом разносился по замёрзшему саду, отражался от стен лабиринта и возвращался ко мне искажённым, будто сам сад переговаривался с ночной птицей.

Воздух был морозным, но не обжигающим. Магия Бладов делала своё дело, создавая вокруг поместья свой собственный микроклимат — достаточно холодный, чтобы снег лежал, но не настолько, чтобы замёрзнуть насмерть за пять минут. Дышалось легко, глубоко, и каждый выдох превращался в облачко пара, которое тут же таяло в лунном свете.

Я сделал ещё несколько шагов, оглядываясь. Сад простирался далеко — заснеженные лужайки, замёрзшие пруды, мостики, перекинутые через ручьи, которые давно перестали течь. И в центре всего этого — лабиринт. Тёмный, высокий…

— Ты пришёл, — раздался голос из темноты.

Сердце пропустило удар. Голос был мягким, почти ласковым, но в нём чувствовалась такая древность, такая глубина, что мурашки побежали по спине.

Я повернулся и увидел её.

Евлена стояла у входа в лабиринт, прислонившись плечом к каменной арке. В длинном чёрном платье, струящемся по снегу, она казалась частью этого ночного сада — такой же холодной, такой же прекрасной, такой же вечной. Короткие белые волосы развевались на лёгком ветру, обрамляя лицо, которое могло бы принадлежать женщине лет тридцати, если бы не глаза.

Алые глаза светились в темноте — мягко, но отчётливо. В них не было той хищности, что я видел у Малины, когда она просила заморозить её пальцы. Не было той холодной расчётливости, что я замечал у Каина Блада. Только спокойная, древняя мудрость. И, кажется, лёгкое любопытство.

— Пришёл, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Я подошёл ближе, чувствуя, как снег хрустит под ногами. — Ваше письмо было… интригующим.

— Просто Евлена, — поправила она, и на её губах мелькнула лёгкая, почти тёплая улыбка. — Мы же почти родственники. Можно без церемоний.

Она протянула мне руку. Тонкую, бледную, с длинными пальцами, которые, казалось, никогда не знали тепла.

Я колебался секунду. Голос Ланы в голове кричал: «Осторожно! Она опасна!». Но другая часть меня — та, что жаждала ответов, та, что чувствовала в этой женщине что-то родное — потянулась вперёд.

Я взял её руку. Пальцы Евлены были холодными — не ледяными, как у Малины, когда та впивалась в моё запястье, а именно холодными, как зимний воздух. Как снег. Как лунный свет. К этому холоду можно было привыкнуть.

— Пойдём, — сказала она, и в её голосе послышалось что-то похожее на радость. — Прогуляемся. Лабиринт ночью особенно красив. Я сама его создала, знаешь ли. Лет двести назад. Хотела, чтобы гости заблудились. А гости были те ещё…

— Двести лет назад? — переспросил я, когда мы ступили под каменные своды.

— Ах, я всё забываю, что для вас, смертных, это звучит как вечность, — она тихо рассмеялась, и смех её был похож на звон хрустальных подвесок. — Для меня это просто… ну, как для тебя — прошлогодний снег.

Мы вошли в лабиринт. И ночь сомкнулась за нами.

Лабиринт оказался огромным. Стены из замёрзшего плюща тянулись вверх выше человеческого роста, создавая запутанную сеть коридоров, в которой можно было блуждать часами, если не знать пути. Плющ, покрытый тонкой коркой льда, переливался в лунном свете, и казалось, что стены светятся изнутри — холодным, призрачным сиянием.

Луна освещала путь, пробиваясь сквозь застывшие ветви и отбрасывая причудливые тени на снег. Эти тени двигались, когда ветер колыхал плющ, и мне то и дело чудились лица, фигуры, руки, тянущиеся ко мне из темноты. Я моргал, и наваждение исчезало, оставляя только лёгкое покалывание где-то под лопатками.

Снег искрился под ногами — не просто искрился, а горел холодным голубым пламенем. Каждый шаг оставлял за собой светящийся след, который медленно угасал, пока мы шли дальше.

Евлена вела меня уверенно, будто знала каждый поворот с закрытыми глазами. Она не смотрела по сторонам, не искала ориентиры — просто шла, и стены послушно расступались перед нами. Иногда она касалась замёрзших листьев рукой, и те тихо звенели, будто приветствуя хозяйку.

Мы шли молча. И это молчание было удивительно комфортным. Без напряжения, без неловкости, без необходимости заполнять паузы пустыми словами. Только хруст снега под ногами, далёкий крик совы и наше дыхание, превращающееся в облачка пара.

— Ты знаешь, — наконец заговорила Евлена, и её голос мягко разрушил тишину, — я когда проснулась, то можно сказать не покидала свой склеп. А тут вдруг — захотелось прогуляться.

— Почему? — спросил я, глядя на её прямую спину.

Она остановилась, повернулась ко мне, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое — так редко бывает у Бладов. Что-то почти человеческое.

— Потому что ты появился. — Она улыбнулась, и эта улыбка осветила её лицо, делая моложе, красивее, живее. — Ты напомнил мне одного человека. Очень дорогого.

— Кого? — спросил я.

— Того, кто жил очень давно, — загадочно ответила Евлена. — В те времена, когда я была ещё молодой. По меркам бессмертных, конечно.

Я споткнулся на ровном месте. Нога поехала по льду, я взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, и обязательно рухнул бы в снег, если бы Евлена не поддержала меня. Её рука — холодная, но неожиданно сильная — схватила меня за локоть и удержала.

— Осторожнее, — сказала она с лёгкой усмешкой, и в её голосе послышалось что-то почти материнское. — Не хватало ещё, чтобы ты расшиб нос в моём лабиринте. Лана меня не простит. Да и сама буду переживать.

— Спасибо, — выдохнул я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — За кого Вы меня приняли?

— За того, кого не видела сотни лет, — продолжила Евлена, снова беря меня под руку и увлекая дальше по заснеженной тропе. Голос её стал мягче, в нём появились нотки, которых я раньше не слышал — нежность, смешанная с печалью, словно она вспоминала что-то очень дорогое, но давно ушедшее. — Был один человек. Давно. Очень давно. Когда я была… ну, скажем так, в расцвете сил. Для бессмертной женщины это понятие растяжимое.

— Кто он? — спросил я, заворожённый её голосом.

— Великий маг, — она вздохнула, и в этом вздохе слышалась вековая печаль — такая глубокая, что, казалось, сам лабиринт замер, прислушиваясь к её словам. — Красивый, статный, с такими же глазами, как у тебя. Не цветом — цвет у тебя от Дарквудов, а взглядом. Тем, как он смотрел на мир. Словно видел в нём что-то, чего не видели другие. Словно мир был для него загадкой, которую он пытался разгадать.

Мы шли медленно, и снег тихо скрипел под ногами. Луна освещала путь, и тени от замёрзших ветвей плясали на наших лицах.

— Он был прекрасным, — продолжила Евлена, и в её голосе появилась мечтательность. — Не внешне — внешность дело наживное. А душой. Он верил в добро. В то, что мир можно изменить. Что люди могут быть лучше. — Она покачала головой. — Глупый, наивный, прекрасный человек.

— Что с ним случилось? — спросил я, чувствуя, как внутри зашевелилось что-то странное — будто я слышу историю, которая имеет ко мне отношение, хотя и не понимаю, какое.

Евлена замолчала. Долго молчала, глядя куда-то в темноту, где стены лабиринта сходились в причудливый узор.

— Не спрашивай, — наконец сказала она тихо. — Не сейчас.

Я хотел настаивать, но что-то в её голосе остановило меня. Такая тоска, такая глубокая, древняя боль, что спрашивать стало невозможно.

— Просто знай, — добавила она, сжимая мою руку, — ты очень похож на него. Не внешне — внешность у тебя своя. А вот здесь, — она коснулась пальцем моей груди, там, где сердце, — здесь ты такой же. И это пугает.

— Пугает? — переспросил я.

— Таким, как он, было трудно в этом мире, — Евлена посмотрела мне в глаза, и в лунном свете я увидел, как блестят её ресницы — от слёз или от инея, я не понял. — Слишком хорошим. Слишком светлым. Мир таких не любит. Мир их ломает.

Я молчал, боясь спугнуть эту минуту откровения. Где-то вдалеке снова ухнула сова, и звук этот эхом разнёсся по замёрзшему лабиринту.

— Но ты не сломайся, — вдруг твёрдо сказала Евлена, и в её голосе появилась сталь. — Слышишь? Ты сильнее, чем кажешься. И у тебя есть мы. Этот дом. Эта семья. Я помогу тебе.

— Почему? — спросил я.

— Потому что ты напомнил мне, за что я вообще полюбила этот мир, — ответила она просто. — Пойдём. Холодно становится.

Мы свернули в очередной коридор, и я заметил вдалеке окна поместья. Огни горели в нескольких комнатах, но одно окно светилось особенно ярко. В нём мелькнула тень — чья-то фигура, замершая у стекла.

Мне показалось, или это Лана?

— Не отвлекайся, — мягко, но настойчиво сказала Евлена, увлекая меня дальше, за очередной поворот, скрывающий поместье из виду. — То, что я скажу, важнее, чем ревность моей племянницы.

— Я слушаю, — ответил я, заставляя себя сосредоточиться.

Она остановилась и посмотрела мне прямо в глаза. В лунном свете её лицо казалось высеченным из мрамора — прекрасным, холодным, вечным.

— Ты не понимаешь, в какие игры играешь, Роберт. — Голос её стал тише, но от этого только весомее. — Твоя сила опасна. Не только для врагов. Для всех. Особенно для тебя самого.

— Что Вы имеете в виду?

— Твоя магия льда — это только верхушка. То, что ты унаследовал от Дарквудов. Полезный дар, ничего особенного. — Она сделала паузу, и в тишине было слышно, как где-то далеко скрипит снег под лапами ночного зверя. — Но есть кое-что ещё. То, что идёт от Ги…других семей треугольника. Сила, которая может изменить ход истории. Переписать судьбы. Разрушить империи.

Я сглотнул. Во рту пересохло.

— Какая сила?

— Ты ещё не открыл её. Но откроешь. Скоро. — Она понизила голос до шёпота, и мне пришлось наклониться, чтобы расслышать. — И есть люди, которые этого боятся. Очень боятся. Они готовы на всё, чтобы этого не случилось.

Мы подошли к развилке. Три пути расходились в разные стороны, теряясь в темноте. Евлена, не колеблясь, выбрала левый, и я пошёл за ней, чувствуя, как сердце колотится всё сильнее.

— Скоро сюда прибудет один гость, — сказала она будничным тоном, будто речь шла о погоде или о том, что подадут на завтрак. — Он из тех, кто желает тебе смерти.

Я замер, не в силах сделать ни шагу.

— Что? — выдохнул я.

Она обернулась, и в её глазах не было удивления — только понимание и лёгкая грусть.

— Я сказала то, что сказала. Не глухой же.

— Кто он? Зачем? Почему?

— Вопросы, вопросы, вопросы… — она покачала головой и взяла меня за руку, увлекая дальше. — Не волнуйся, — её пальцы сжали мои холодные пальцы. — Пока ты в поместье Бладов, ты в безопасности. Здесь тебя никто не тронет. Даже самые смелые враги знают, что наш дом — неприкосновенен. Но когда уедешь… — она замолчала, давая мне осознать сказанное.

— Кто он? — повторил я, пытаясь взять себя в руки.

— Узнаешь, когда приедет. — Евлена загадочно улыбнулась, и в этой улыбке было что-то древнее, тёмное, знающее. — Скоро. Очень скоро. А пока… — она кивнула куда-то в сторону, — просто наслаждайся прогулкой. И тем, что тебя ждут.

Я проследил за её взглядом и снова увидел окно. То самое, светящееся. Теперь фигура стояла отчётливо, не скрываясь. Лана. Она смотрела прямо на нас, и даже на таком расстоянии я чувствовал этот взгляд — горячий, ревнивый, требовательный.

— Наблюдает, — усмехнулась Евлена, и в её голосе послышалось одобрение. — Ревнует. Это хорошо. Значит, любит по-настоящему. Безразличные не ревнуют.

— Зачем Вы меня сюда привели? — спросил я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Чтобы Лана ревновала? Чтобы посмотреть, как она будет мучиться?

— Нет, глупый, — она взяла меня под руку и повела обратно, к выходу из лабиринта. — Чтобы предупредить. И чтобы ты знал: у тебя есть союзник. Здесь, в этом доме. Я помогу тебе. Когда придёт время.

— В обмен на что?

Она остановилась. Посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом, от которого мне стало не по себе. В её глазах плясали тени — или мне показалось?

— Умный мальчик. Понимаешь, что ничего не даётся просто так. — Она улыбнулась, и улыбка эта была почти тёплой. — Я попрошу об услуге. Когда-нибудь потом. Не сейчас. И не бойся, ничего криминального. Никого не придётся убивать, предавать или продавать душу. Просто… поможешь старой женщине.

— Старой? — я хмыкнул, чувствуя, как напряжение чуть отпускает. — Сколько Вам лет? Сомневаюсь, что мне сказали тогда правду.

Она рассмеялась — тихо, мелодично, и смех этот разнёсся по лабиринту, отражаясь от замёрзших стен.

— Не считала, — ответила она. — После трёхсот счёт теряешь. Годы сливаются в один бесконечный день.

Мы вышли из лабиринта. Луна всё так же висела высоко, снег всё так же искрился, но теперь это казалось не красивым, а зловещим. Слишком ярким. Слишком холодным.

Я обернулся и снова посмотрел на окно Ланы. Она всё ещё стояла там, не двигаясь, как статуя.

— Иди к ней, — сказала Евлена, останавливаясь у входа в чёрный ход. — Успокой. Пообещай, что всё хорошо. И не говори всего, что я сказала. Не сейчас. Пусть новый год пройдёт спокойно.

— А потом? — спросил я.

— А потом будет видно. — Она коснулась моей щеки холодной ладонью, и это прикосновение было удивительно нежным. — Ты хороший мальчик, Роберт. Береги себя. И Лану береги. Она… она особенная.

Я хотел сказать что-то ещё, поблагодарить, спросить, но она уже развернулась и скрылась в темноте лабиринта так же бесшумно, как появилась. Только снег чуть хрустнул под её ногами — и тишина.

Я стоял один посреди ночного сада, смотрел на светящееся окно и думал о том, что мир, оказывается, гораздо сложнее, чем я думал. Враги, которые хотят убить. Союзники, которые просят об услуге. Сила, которую я ещё не открыл. И Лана, которая ждёт наверху и, наверное, уже придумала мне сотню обидных прозвищ.

Я глубоко вздохнул и направился к чёрному входу. Впереди был долгий разговор. А за ним — новый день. И новые тайны.

Я поднялся по чёрной лестнице, стараясь ступать как можно тише. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле после разговора с Евленой — её слова въелись в память, как раскалённое клеймо. «Скоро сюда прибудет гость. Он из тех, кто желает тебе смерти».

В коридоре второго этажа было тихо. Магические светильники горели вполсилы, создавая уютный полумрак. Портреты предков на стенах, кажется, спали вместе со всем замком — их глаза больше не сверлили меня, только тени от мерцающего света заставляли их лица казаться живыми.

Я прошёл мимо своей двери, даже не взглянув на неё. Остановился перед комнатой Ланы.

Секунду колебался. Что я ей скажу? Что гулял с женщиной, от которой она велела держаться подальше? Что узнал о заговоре против меня? Что Евлена обещала помочь… в обмен на услугу?

Я вздохнул и постучал.

Дверь распахнулась почти мгновенно — будто Лана стояла за ней всё это время, прижавшись ухом к дереву и считая мои шаги по коридору.

Она была в лёгком халате, наброшенном поверх ночной сорочки. Белоснежные волосы растрёпаны, глаза горят в полумраке — смесь ревности, беспокойства и облегчения от того, что я вернулся.

— Ты где был? — спросила она без предисловий. Голос дрожал, хотя она пыталась говорить ровно. — Я видела тебя в саду. С Евленой. Вы гуляли по лабиринту. Целый час!

Она скрестила руки на груди, и я видел, как напряжены её плечи.

— Она пригласила на прогулку, — честно ответил я, понимая, что врать бесполезно. — Прислала письмо. Хотела поговорить.

— Поговорить? — Лана повысила голос, но тут же понизила его до шипящего шёпота, вспомнив, что мы не одни в замке. — О чём можно говорить с ней посреди ночи? В лабиринте? Где никто не увидит?

— Лан…

— Я тебя предупреждала! — Она ткнула пальцем мне в грудь. — Я говорила: держись от неё подальше! Она опасна! А ты… ты просто взял и пошёл! Что она сказала? Зачем тащила тебя в этот дурацкий лабиринт среди ночи?

Я вздохнул, чувствуя, как её пальцы впиваются в ткань моей куртки. Ревность в её алых глазах боролась с любопытством, и пока что ревность побеждала с большим отрывом.

— Попросила составить компанию, — ответил я максимально нейтрально. — Сказала, что я напоминаю ей одного знакомого. Из далёкого прошлого. Вот и решила прогуляться для атмосферы.

Лана прищурилась.

— Для атмосферы? Она вытащила тебя из тёплой постели ради атмосферы? Посреди ночи? В лабиринт?

— Лан, она… — я запнулся, подбирая слова. — Она сказала, что на моей стороне. Что я могу рассчитывать на неё.

— На неё? — Лана фыркнула так, что даже снег за окном, кажется, вздрогнул. — Эта женщина вообще давно потеряла право голоса! Столько жить вредно для мозга, между прочим! Она ещё скажет, что помнит, как динозавры вымерли! И Сквиртоник куролесил с Артуром Драконхеймом!

— Лан…

— Я на твоей стороне! — она ткнула себя пальцем в грудь. — Я! А она пусть сидит в своём подвале и вспоминает знакомых из каменного века! И вообще, — Лана гордо вздёрнула подбородок, — Блады должны подчиняться моим решениям. Я тут главная наследница, если ты забыл!

Я невольно улыбнулся. Лана в гневе была прекрасна — щёки пылали, глаза метали молнии, а белоснежные волосы, казалось, светились от возмущения.

— Я и не спорю, — примирительно сказал я, обнимая её за талию. — Ты у нас главная.

— То-то же, — пробурчала она, но в голосе уже слышались нотки удовольствия. — И вообще, если ей так нужна компания, пусть заведёт кота. Или призрака. У них там в подвалах этого добра навалом.

— Обязательно передай ей это при встрече, — серьёзно кивнул я.

Лана фыркнула, но уже не сердито, а скорее весело. Прижалась ко мне и замерла, слушая, как бьётся моё сердце.

— Замёрз?

— Немного, — признался я.

— Пойдём в комнату, — она взяла меня за руку и потянула к двери. — Чай будешь? У меня есть тот, с бергамотом, который ты любишь.

— Буду.

Мы зашли в её комнату, и дверь закрылась за нами, отсекая холодный коридор и портреты предков, которые, кажется, одобрительно кивнули нам вслед. Или мне показалось.

Долго просидеть с Ланой не вышло.

Мы только успели разлить чай по кружкам, и моя рука уже нашла дорогу под её юбку — чисто погреться, потому что в комнате было прохладно, — когда дверь распахнулась без стука.

На пороге стоял герцог Каин Блад. Собственной персоной. В халате, с перекошенным от злости лицом и взглядом, способным заморозить даже меня, мага льда.

— Эм… извините за вторжение, — процедил он сквозь зубы, окидывая нас подозрительным взглядом.

Мы с Ланой сидели как нашкодившие котята. Я — с максимально невинным выражением лица, Лана — с кружкой в руках и праведным гневом во взгляде. Моя рука замерла под столом, благо столешница скрывала её точное местоположение.

— Но время позднее, — продолжил Каин, буравя меня глазами. — А завтра важный приём. Принцесса приезжает. Так что лучше всем отдохнуть.

— Конечно, папа, — сладко улыбнулась Лана. — Мы как раз чай допиваем.

Я аккуратно, стараясь не делать резких движений, вытащил руку из-под юбки, чмокнул Лану в щёку и встал.

— Спокойной ночи, — сказал я, направляясь к выходу.

Каин даже не думал отходить от двери. Он стоял, загораживая проход, и смотрел на меня с таким выражением, будто я собирался украсть фамильное серебро.

— Мне и Вас чмокнуть? — не удержался я.

— Ещё чего! — рявкнул он. — Вон из комнаты моей дочери!

Я вышел в коридор, и герцог вышел следом. Он проследил за мной до самой двери моей комнаты, не сводя подозрительного взгляда. Я открыл дверь, зашёл и уже хотел закрыть, но Каин стоял напротив и буравил меня взглядом.

— Спокойной ночи, — сказал я, намекая, что ему тоже пора.

Он ничего не ответил, только фыркнул и развернулся. Я закрыл дверь и прислонился к ней спиной, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

У меня так бубенцы станут как у Сквиртоника!

Если этот дядька продолжит в том же духе, я вообще забуду, как вести с девушкой наедине.