Маркатис #4. Курс 1. Декабрь. 18+ (с иллюстрациями)

23 декабря

Я проснулся оттого, что за окном было подозрительно тихо.

Это было неправильно. В это время обычно Громир уже храпел так, что стены вибрировали, а Зигги шелестел страницами, делая вид, что учится, хотя на самом деле просто рассматривал фотографии с Таней. А сейчас — тишина. Мертвая, настораживающая, как перед бурей.

Я открыл глаза и уставился в потолок. Сознание пришло не сразу — сначала просто констатация факта: я жив. Потом: сегодня что-то важное. А потом накрыло лавиной: защита доклада. Последний рубеж. Финишная прямая перед каникулами.

Сердце ёкнуло и ухнуло куда-то вниз.

Я сел на кровать, запутавшись в одеяле, и огляделся. Громир уже не спал — сидел на своей койке, согнувшись в три погибели, и с самым серьёзным видом чистил арбалет. Арбалет! Посреди комнаты! Зачем ему арбалет на защиту доклада? Он что, собирается стрелять в преподавателей, если они поставят не ту оценку?

— Проснулся, герой, — буркнул Громир, даже не поднимая головы. В его голосе слышалась такая глубокая философская задумчивость, будто он решал судьбу вселенной, а не протирал тряпкой своё любимое оружие. — Там тебя уже ждут.

— Кто? — я потёр глаза, пытаясь сообразить, где я и что вообще происходит. Во рту было сухо, как в пустыне, а в голове — вата.

— Волкова и Мария, — Зигги подал голос из-за стола, не отрываясь от своего вечного блокнота. Он что-то строчил с такой скоростью, будто от этого зависела его жизнь. — Сказали, что будут тебя натаскивать перед финальным боем. Я бы на твоём месте поторопился. У Волковой взгляд был… такой… — он закатил глаза, изображая ужас. — Ну, ты понял.

Я вздохнул. Катя в режиме «натаскивания» — это страшная сила. Она может заставить выучить даже стену.

Натянул штаны, сунул ноги в тапки и, даже не причесавшись (плевать, всё равно никто не смотрит на мою причёску в такую рань), поплёлся в коридор. В голове пульсировала одна мысль: «Только бы не опоздать. Только бы не забыть ничего. Только бы…»

В холле меня действительно ждали.

Катя стояла у окна, и утренний свет, пробивающийся сквозь витражи, окрашивал её фигуру в мягкие голубоватые тона. В руках она держала мою папку с докладом — ту самую, которую я вчера вечером три раза перепроверял и всё равно боялся, что что-то забыл. Выглядела Катя так, будто собиралась на войну. Глаза горели решимостью, губы поджаты, спина прямая — ну точно генерал перед решающим сражением.

Рядом стояла Мария. В отличие от Кати, она выглядела спокойной, почти расслабленной. В руках — кружка с дымящимся чаем, которую она протянула мне, едва я появился в поле зрения.

— Пей, — сказала она тоном, не терпящим возражений. — И повторяй.

Я взял кружку. Чай был горячий, сладкий, с мятой — именно так, как я любил. Откуда Мария знала? Впрочем, она всегда знала.

— Я уже всё выучил, — попытался возразить я, делая глоток. Чай обжёг горло, но это было даже приятно — пробило сонную одурь.

— Повторяй, — хором сказали обе, и в этом хоре было столько железобетонной уверенности, что спорить стало бессмысленно.

Катя развернулась и, цокая каблучками, направилась в ближайшую пустую аудиторию. Мы с Марией потянулись за ней, как два послушных щенка.

Аудитория номер 103 была маленькой, тесной, пропахшей мелом и старой бумагой. Но нам большего и не надо. Катя села за парту, разложила перед собой мои листы и уставилась на меня взглялом, от которого, кажется, даже стены съёжились.

— Начинай, — скомандовала она. — Сначала структуру, потом основные тезисы, потом аргументацию. Живо.

Я вздохнул, отставил чай и начал.

Следующие полчаса пролетели как один миг. Я рассказывал про горных минотавров, про их подземные города, про конфликты с дварфами, про найденные артефакты, про расшифрованные надписи. Слова лились сами собой — видимо, за последние дни я действительно выучил всё так, что оно отпечаталось на подкорке.

Катя слушала, не перебивая. Только изредка хмурилась, когда я пропускал какую-то важную деталь, и сразу же останавливала:

— Стоп. Вернись. Ты забыл про датировку находок в северных предгорьях.

Я возвращался, добавлял, продолжал.

Мария сидела рядом, спокойная как удав, и изредка вставляла свои пять копеек:

— Вот этот факт про торговые связи лучше в начало, он сразу цепляет. Преподаватели любят, когда есть неожиданные повороты.

— А вот это, — Катя ткнула пальцем в один из листов, — убери вообще. Слишком спорно, могут придраться. Оставь только если спросят, но в основной доклад не суй.

Я кивал, запоминал, перестраивал мысленно структуру.

К концу тридцатой минуты я осип, но чувствовал себя уверенно, как никогда. Катя откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди. В её глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Ты готов, — сказала она, и в голосе не было ни капли сомнения. — Иди и покажи им, на что способен.

Я посмотрел на Марию. Она улыбалась — той самой тёплой, ободряющей улыбкой, от которой внутри разливалось приятное тепло.

— А если что-то пойдёт не так? — спросил я, и в голосе предательски дрогнула неуверенность.

— То мы будем ждать тебя здесь, — Мария коснулась моей руки. — Но ничего не пойдёт не так. Ты готов. Правда.

Катя кивнула, подтверждая.

Я глубоко вздохнул, собрал листы, сунул их в папку и направился к двери. У порога обернулся.

— Спасибо, — сказал я просто.

— Иди уже, — отмахнулась Катя, но я видел, как дрогнули уголки её губ. — Не заставляй комиссию ждать.

Я вышел в коридор. Впереди была большая аудитория, преподаватели и последний бой. А за спиной оставались две девушки, которые верили в меня больше, чем я сам.

Большая аудитория номер 12.

Я толкнул тяжёлую дубовую дверь, и меня накрыло.

Воздух здесь был плотным, почти осязаемым — смесь старой бумаги, магической пыли, которая вечно искрилась в лучах света, и человеческого волнения, которое, кажется, пропитало стены за десятилетия существования академии. Аудитория гудела, как растревоженный улей. Здесь собрались не только те, кому предстояло защищаться сегодня, но и зеваки — студенты старших курсов, которым было просто любопытно, как их младшие товарищи будут проходить через это испытание. Кто-то сидел на подоконниках, кто-то стоял у стен, кто-то даже притащил складные стулья.

В воздухе висело напряжение. Такое, какое бывает перед грозой — когда небо ещё чистое, но уже чувствуется, что вот-вот грянет.

Я прошёл вдоль рядов, чувствуя на себе десятки взглядов. Кто-то провожал любопытством, кто-то равнодушием, а кто-то — лёгкой завистью. Первый ряд был почти полностью занят, но одно место чудом сохранилось. Я плюхнулся на него и только тогда позволил себе выдохнуть.

За длинным столом, накрытым тяжёлым зелёным сукном, восседали преподаватели. Выглядели они так, будто собрались вершить судьбы мира, а не слушать студенческие доклады.

Профессор Торрен — как всегда, с поджатыми губами и выражением лица, будто он только что съел лимон. Его пальцы выстукивали по столу какой-то замысловатый ритм, а глаза цепко сканировали аудиторию, выискивая жертв. Рядом с ним сидела леди Мортон — и вот тут контраст был разительный. Она улыбалась, причём не дежурной профессорской улыбкой, а вполне искренней. Заметив меня, она чуть заметно кивнула — мол, удачи, мальчик.

Дальше сидел профессор Вайс, который даже здесь умудрялся выглядеть так, будто ему всё вокруг должно денег. Он что-то писал в своём блокноте, не поднимая головы. А в самом конце стола, скрестив руки на груди, восседал Громвальд. Огромный, с усами, которые он то и дело подкручивал, он напоминал медведя, которого зачем-то засунули в профессорское кресло. Увидев меня, он приподнял бровь — видимо, хотел посмотреть, как его физкультурники справляются с теорией.

Рядом со мной плюхнулся Зигги. Он был бледнее обычного, очки то и дело сползали с носа, и он их поправлял с таким остервенением, будто от этого зависела его жизнь.

— Нервничаешь? — спросил я шепотом.

— Не, — выдохнул он. — Я в ужасе. Это разные вещи.

Защита началась.

Студенты выходили к кафедре один за другим. Кто-то мямлил, запинался и краснел, и тогда преподаватели начинали задавать каверзные вопросы, от которых бедняги бледнели ещё больше. Кто-то, наоборот, сыпал фактами так бойко, что даже Торрен чуть расслаблялся. Кто-то путал даты, и тогда Вайс оживал и начинал допрашивать с пристрастием, как следователь на допросе.

Я сидел и слушал вполуха, прокручивая в голове свой доклад. Структура, тезисы, аргументы — всё вставало на свои места. Катя гоняла меня так жёстко, что теперь любой вопрос казался не страшным.

— … и таким образом, можно сделать вывод, что влияние лунных фаз на магию воды было переоценено в четвёртом веке, — закончил очередной студент и выдохнул.

— Достаточно, — кивнул Торрен. — Садитесь.

Я посмотрел на часы. Время тянулось бесконечно.

— Арканакс! — наконец разнеслось по аудитории.

Сердце ёкнуло и ухнуло куда-то вниз. Я встал, чувствуя, как ноги слегка подкашиваются. Вдох-выдох. Я готов.

Я направился к кафедре, стараясь ступать уверенно. Краем глаза скользнул по аудитории — и замер.

В дальнем углу, у самого окна, стояла она. Элизабет. Бледная, с опухшими глазами, вжавшая голову в плечи. Она смотрела на меня в упор — так, будто от этого взгляда зависела её жизнь. В её серых глазах было столько всего… Отчаяние? Надежда? Страх? Я не мог разобрать.

Наши взгляды встретились. Она открыла рот — беззвучно, одними губами — но тут же захлопнула и отвернулась, спрятав лицо за плечом. Элизабет отчаянно пыталась, что-то мне сказать, но не могла.

Ладно, потом, — подумал я. Сейчас было не до неё.

Я вышел в центр, положил листы на кафедру и поднял глаза на комиссию. Пять пар глаз смотрели на меня с разными выражениями: от любопытства до скепсиса.

— Ваш доклад, граф Арканакс, — сухо сказал Торрен.

Я глубоко вздохнул.

— Горные минотавры, — начал я, и мой голос прозвучал на удивление твёрдо. — Долгое время они считались просто агрессивными монстрами, терроризирующими предгорья. Но новые археологические находки позволяют взглянуть на них совершенно иначе…

Слова полились сами собой. Я говорил, и чувствовал, как аудитория затихает, вслушиваясь. Где-то в первом ряду Зигги сжимал кулаки и мысленно болел за меня. Где-то в дальнем углу, стояла девушка, которая так и не решилась заговорить. А передо мной были преподаватели, которые решали мою судьбу.

Но сейчас я не думал об этом. Я просто рассказывал историю. Историю народа, которого больше нет. Историю, которая могла бы стать уроком для всех нас.

— … чудища с бычьими головами, которые выходят из пещер только затем, чтобы убивать и разрушать. Именно так их описывают дварфийские хроники, именно так их изображают на гобеленах в замках знати.

Я сделал паузу, давая словам осесть в сознании слушателей.

Я рассказывал о том, как минотавры создавали сложные социальные структуры, как их города уходили глубоко под землю, образуя лабиринты, которые дварфы безуспешно пытались повторить веками. О том, как они развивали собственную магическую традицию — не похожую на человеческую, не похожую на дварфийскую, но от этого не менее глубокую и сложную.

— Вот этот амулет, — я указал на изображение в раздаточном материале, который подготовил заранее, — был найден в северных предгорьях. Долгое время его считали дварфийской работой, но посмотрите на символы. Это не дварфийские руны. Это письменность минотавров. И она расшифрована.

Я привёл примеры: таблички с законами, которые были справедливее многих человеческих, погребальные обряды, полные скорби и уважения к предкам, торговые договоры с теми же дварфами, которые доказывали, что отношения были не только враждебными.

— Герману фон Эйхвальду, — я кивнул в сторону Торрена, — удалось доказать, что конфликт с дварфами возник не на пустом месте. Дварфы считали горы своей территорией, данной им по праву первородства. Но минотавры жили там тысячелетиями. Они пришли раньше, освоили эти земли, построили на них свою цивилизацию. А потом пришли дварфы с их железом и огнём и сказали: «Это наше».

В аудитории стало тихо. Даже те, кто сидел на задних рядах и до этого перешёптывался, замерли.

— Это было столкновение цивилизаций, — продолжал я. — Каждая из них считала себя правой. У каждой были свои аргументы, свои святыни, свои погибшие. И если бы мы посмотрели на это глазами минотавров, возможно, история выглядела бы иначе. Может быть, мы бы увидели не монстров, а народ, который пытался защитить свой дом.

Я рассказал о мирных договорах, которые пытались заключить обе стороны. О торговле, которая велась, несмотря на войны — археологи находили дварфийские изделия в руинах минотавров и наоборот. О том, как минотавры перенимали дварфийские технологии обработки металла, а дварфы — магические практики минотавров.

— Они учились друг у друга, — сказал я. — Даже когда убивали друг друга. Потому что война не отменяет уважения. Потому что даже враг может научить тебя чему-то.

Я замолчал, собираясь с мыслями для финала.

— История учит нас, что правда всегда сложнее, чем кажется. Минотавры не были просто монстрами. Они были народом — со своей культурой, своей магией, своей болью. И мы потеряли их. Потеряли из-за собственной предвзятости, из-за нежелания взглянуть на мир чужими глазами. А могли бы… могли бы узнать столько всего.

Тишина в аудитории стояла такая, что было слышно, как где-то за стеной капает вода. Кап… кап… кап… Каждый звук отдавался в ушах.

Потом Торрен поднялся со своего места.

Я замер. Этого не было в сценарии.

Он посмотрел на меня поверх очков — и начал аплодировать.

Медленно, отчётливо, глядя прямо в глаза. К нему присоединилась леди Мортон — её аплодисменты были тише, но от этого не менее искренние. Громвальд хлопнул своими огромными ладонями раз, другой, третий — и звук разнёсся по аудитории, как гром.

Потом зааплодировали студенты. Сначала неуверенно, потом всё громче, и вот уже весь зал гремел овацией.

Я стоял, чувствуя, как краска заливает щёки. Это было… неожиданно. Приятно, но неожиданно.

Когда аплодисменты стихли, Торрен снова сел и жестом предложил мне продолжать.

— Вопросы будут? — спросил я, чувствуя, как адреналин пульсирует в висках.

— Будут, — кивнул он, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение. — Обязательно будут. Но сначала я хочу сказать, Арканакс. Вы меня удивили. Приятно удивили.

Я выдохнул, готовясь к следующему раунду. Вопросы — это всегда сложно. Но после такой поддержки можно было справиться с чем угодно.

Вопросы посыпались один за другим, как горох из прохудившегося мешка.

Профессор Торрен подался вперёд, и его глаза за стеклами очков блеснули хищным блеском. Это был его коронный взгляд — взгляд человека, который сейчас найдёт слабое место и будет долго и с удовольствием его ковырять.

— Граф Арканакс, — начал он, и в его голосе послышались маслянистые нотки, — Вы упомянули методологию датировки находок. Не могли бы Вы подробнее остановиться на том, как именно фон Эйхвальд определял возраст артефактов? И главное — насколько эти методы соответствуют современным стандартам?

Я выдохнул. Этот вопрос мы с Катей прокручивали раз десять.

— Методология фон Эйхвальда, — ответил я, — базировалась на трёх основных принципах. Во-первых, стратиграфический анализ — то есть изучение слоёв земли, в которых находились артефакты. Во-вторых, магический остаточный фон — каждый предмет хранит следы магии своего времени, и по интенсивности свечения можно определить возраст с погрешностью плюс-минус пятьдесят лет. И в-третьих, сравнительный анализ с дварфийскими хрониками, где часто упоминались контакты с минотаврами.

Торрен кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Современные стандарты, — продолжил я, — добавили к этому методу магической спектроскопии, который фон Эйхвальд, естественно, использовать не мог. Но его базовая методология подтверждена позднейшими исследованиями — в том числе работами магистра Вейсмана, который в своих трудах неоднократно ссылался на раскопки фон Эйхвальда.

— Достаточно, — Торрен откинулся на спинку стула и даже, кажется, чуть расслабил губы. Для него это было равносильно овациям.

Леди Мортон подняла руку, и я сразу почувствовал, как напряжение спадает. Её вопросы никогда не были каверзными — только уточняющими, помогающими раскрыть тему глубже.

— Вы упомянули магическую традицию минотавров, — сказала она мягко. — Не могли бы Вы рассказать подробнее о том, как она проявлялась? Были ли у них свои школы магии, свои направления?

Я улыбнулся. Это была моя любимая часть доклада.

— Судя по найденным артефактам и расшифрованным текстам, у минотавров существовало как минимум три направления магии. Первое — боевая магия, ориентированная на усиление физической силы и создание защитных барьеров. Второе — магия земли, связанная с их подземным образом жизни. Они умели укреплять тоннели, создавать иллюзии в лабиринтах, даже управлять небольшими землетрясениями. И третье, самое интересное — магия памяти.

— Магия памяти? — переспросила леди Мортон, и в её глазах загорелся неподдельный интерес.

— Да. Минотавры верили, что смерть — это не конец, а переход в иное состояние. Они создавали специальные амулеты, которые хранили воспоминания умерших. Считалось, что вожди продолжают жить в этих амулетах и могут советовать потомкам. — Я указал на изображение одного из артефактов. — Вот этот камень, например, содержит в себе магический слепок личности. Мы не можем его активировать — утрачена технология, — но сам факт существования таких артефактов говорит о высоком уровне развития.

Леди Мортон удовлетворённо кивнула и что-то записала в блокнот.

И тут произошло неожиданное.

Громвальд, который всё это время сидел с каменным лицом и, казалось, дремал с открытыми глазами, вдруг подался вперёд и прогудел:

— А скажи-ка, парень. Эти твои минотавры… они в бою магические снаряды использовали? Ну, типа наших, только свои?

По аудитории прокатился лёгкий смешок. Громвальд с его физкультурными вопросами на защите исторического доклада — это было… неожиданно.

Но я не растерялся.

— Использовали, профессор, — ответил я серьёзно. — Найдено несколько экземпляров так называемых «каменных ядер» с магической накачкой. Они метались с помощью специальных пращей или катапульт. Правда, в отличие от наших снарядов, минотавровские не взрывались при ударе, а создавали зону временной дезориентации. Противник терялся в пространстве и не мог понять, где свои, а где чужие.

Громвальд удовлетворённо крякнул и откинулся назад.

— Хороший ответ, — прогудел он. — Молодец.

Я чувствовал, как внутри разливается тепло. Я знаю это, я правда это выучил, я понимаю, о чём говорю. Каждая фраза ложилась ровно, каждый ответ находил отклик.

— Ещё вопросы? — спросил я, обводя взглядом преподавательский стол.

И тут с задних рядов поднялась фигура.

Греб.

Я заметил его ещё когда заходил — он сидел в самом углу, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с тем выражением, которое обычно бывает у хищника перед прыжком. Но я надеялся, что он не решится. Что хоть здесь, на публичной защите, он не будет выпендриваться.

Напрасно надеялся.

Он медленно прошёл вперёд, и каждый его шаг гулко отдавался в тишине аудитории. Студенты оборачивались, перешёптывались. Преподаватели насторожились. Я видел, как Катя, сидевшая у двери (она проскользнула незаметно, чтобы поддержать меня), побледнела и вцепилась в край скамьи.

Греб остановился прямо напротив кафедры. В его глазах горел тот самый хищный блеск, который я уже видел — в коридоре, когда он плевал мне под ноги, в столовой, когда сверлил взглядом, вчера, когда хотел что-то сказать, но не решался.

— У меня вопрос, — сказал он, и голос его прозвучал вызывающе, почти нагло. Он даже не потрудился обратиться к преподавателям — говорил прямо мне, будто мы были одни в этой аудитории. — Ваш доклад основан на трудах фон Эйхвальда. Это так?

— Да, — ответил я спокойно. — Частично.

— Частично, — усмехнулся он. — А Вы знаете, что фон Эйхвальд был дискредитирован ещё в прошлом веке? Его раскопки признаны фальсификацией, его методы — шарлатанством, а его выводы — ложью. На каком основании Вы строите свою теорию на лжи?

В аудитории повисла такая тишина, что было слышно, как где-то наверху скрипнула половица под ногами замешкавшегося студента. Преподаватели переглянулись. Торрен нахмурился, леди Мортон прикрыла глаза, Громвальд сжал кулаки так, что костяшки побелели.

Я посмотрел на Греба. На его торжествующую улыбку. На его глаза, в которых уже плясали чертики победы.

И я… улыбнулся.

Спокойно, открыто, даже чуть снисходительно.

— Благодарю за вопрос, — сказал я, и мой голос прозвучал ровно, без тени волнения. — Вы совершенно правы, ранние работы фон Эйхвальда действительно подвергались критике. Более того, некоторые из них были официально признаны подделками — это доказано и не оспаривается.

Греб моргнул. Он явно не ожидал такого начала.

— Но, — я поднял палец, и аудитория затаила дыхание, — в своём докладе я опирался не на ранние, а на поздние исследования фон Эйхвальда. Те, что были проведены после его знаменитой экспедиции в Северные предгорья, где он нашёл подтверждения своим теориям. Эти исследования были подтверждены дварфийскими архивами, обнаруженными уже после его смерти.

Я сделал паузу, давая словам осесть.

— Если Вы обратите внимание на страницу семь, — я указал на раздаточный материал, который лежал перед каждым преподавателем, — там есть прямые ссылки на эти архивы. Номера документов, даты, даже имена дварфийских писцов, которые их составляли. А на странице двенадцать — сравнительный анализ, доказывающий подлинность находок фон Эйхвальда. Я специально включил эти данные, чтобы избежать как раз таких вопросов.

Греб открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

— Но… — начал он.

— Более того, — перебил я, не давая ему опомниться, — методология, которую использовал фон Эйхвальд в поздний период, была впоследствии подтверждена магической экспертизой, проведённой независимой комиссией при императорской академии. Если у Вас есть сомнения, я могу предоставить копии заключений. У меня есть доступ к архивам.

Греб стоял красный, как рак. Его лицо пошло пятнами, кулаки сжимались и разжимались. Он явно не ожидал такого отпора.

— И ещё, — добавил я, уже чуть мягче, но с ноткой иронии. — Если Вы хотите оспорить мои выводы, рекомендую сначала ознакомиться с первоисточниками. Все ссылки в докладе есть. Можете проверить каждую.

Торрен хмыкнул. Громко, отчётливо. В этом хмыке слышалось такое удовольствие, будто он только что выиграл крупный спор.

— Ещё вопросы, фон Штернау? — спросил он, и в его голосе послышалась лёгкая насмешка.

Греб покачал головой. Он не сказал ни слова — просто развернулся и, не глядя ни на кого, пошёл к своему месту. Спина его была напряжена, шаги — тяжёлыми.

Я проводил его взглядом и успел заметить, как на задних рядах кто-то тихо засмеялся. Кажется, у Греба было не так уж много сторонников. Да и студенты уже перестали судачить о том, что я насильник. Видимо сплетня была уже избита и не интересна.

Но самое занимательное я увидел, когда он проходил мимо выхода. Там, прислонившись к стене, стояла Элизабет. Она смотрела на брата — и в её взгляде не было сочувствия. Только усталость и какая-то странная, горькая обречённость.

Греб прошёл мимо, даже не взглянув на неё.

Я перевёл дух и посмотрел на преподавателей. Торрен кивнул — едва заметно, но я понял: всё хорошо.

— Можете продолжать? — спросил он.

— Да, профессор, — ответил я, чувствуя, как адреналин понемногу отпускает.

Но вопросов больше не было. Только тишина — уважительная, заинтересованная. И где-то в глубине души я знал: это победа. Не только над Гребом. Над собой. Над страхом. Над неуверенностью.

Я справился.

Преподаватели совещались недолго. Они даже не отходили к окну, как это обычно бывало на сложных защитах — просто переглянулись, обменялись парой фраз, и Торрен коротко кивнул, принимая общее решение.

Он поднялся со своего места, и аудитория затихла в ожидании. Я стоял у кафедры, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Ладони вспотели, листы в руках слегка подрагивали — хотя чего уж теперь бояться, всё уже позади.

— Оценка за доклад, — торжественно произнёс Торрен, и его голос разнёсся под высокими сводами аудитории, — отлично.

Тишина взорвалась аплодисментами. Искренними, громкими, от души. Хлопали не только друзья — хлопали те, кто сидел на задних рядах, кто просто пришёл посмотреть, кто ещё час назад был мне незнаком. Хлопала леди Мортон, улыбаясь так тепло, будто я её собственный сын. Громвальд басил что-то одобрительное, и его огромные ладоши создавали звук, похожий на раскаты грома. Даже Торрен позволил себе лёгкое подобие улыбки — для него это было равносильно бурным овациям.

— Граф Арканакс, — добавил он, когда шум немного стих, — Вы нас приятно удивляете. Весь семестр Вы показывали средние результаты, а тут вдруг… — он развёл руками. — Похоже, Вы нашли свой предмет. Ждём от Вас новых работ. И не только по минотаврам.

— Спасибо, профессор, — ответил я, чувствуя, как губы сами расползаются в глупой, счастливой улыбке.

Я собрал свои листы со стола — они уже не дрожали, потому что и руки перестали дрожать, — аккуратно сложил их в папку, поклонился преподавателям и направился к выходу. Каждый шаг давался легко, будто я шёл не по каменному полу, а парил в воздухе.

Дверь распахнулась, и я вышел в коридор.

И тут меня накрыло.

Лана бросилась на шею первой. Она буквально повисла на мне, обхватив руками и ногами, и закричала так, что, кажется, стены академии дрогнули:

— Я знала! Я знала, что ты справишься! Мой гений! Мой умница! — Она целовала меня в щёки, в нос, в лоб, не обращая никакого внимания на то, что на нас смотрят проходящие мимо студенты. Её алые глаза сияли таким счастьем, что я сам чуть не прослезился.

— Лан, задушишь, — просипел я, смеясь.

— Ничего, переживёшь!

Следующей подошла Мария. Она выступала первее меня и, разумеется, сдала тоже на отлично. Маша не прыгала на шею, не кричала — просто подошла, обняла крепко-крепко, прижалась на секунду, а потом отстранилась и чмокнула в щёку. Её зелёные глаза смотрели с такой теплотой, что внутри всё переворачивалось.

— Горжусь, — прошептала она одними губами, но это слово значило больше, чем любые громкие фразы.

Я обнял её в ответ, чувствуя, как пахнут её волосы — чем-то знакомым, домашним, уютным.

Потом я поднял глаза и увидел Катю, которая последовала на выход за мной из аудитории.

Она стояла чуть поодаль, прислонившись к стене, и улыбалась. Не так, как обычно улыбалась на людях — сдержанно, официально, — а по-настоящему. Широко, открыто, будто это она только что защитила доклад на отлично. В её глазах блестели счастливые искорки, и она даже не пыталась их скрыть.

Я подошёл к ней. На секунду замер, встречаясь взглядом. А потом обнял — быстро, но крепко, чувствуя, как она на мгновение прижимается в ответ.

— Спасибо, — сказал я тихо, одними губами, но она поняла.

— Ты сам молодец, — ответила Катя, и в её голосе не было ни капли притворной скромности. — Я только помогла.

— Ты сделала больше, чем просто помогла.

Она чуть покраснела и отстранилась, но улыбка не погасла.

И тут в разговор ворвался Громир. Он возник из ниоткуда, как всегда, и хлопнул меня по спине своей огромной ладонью. Звук был такой, будто по камню ударили. Я качнулся вперёд, едва удержавшись на ногах.

— Молодец, братан! — заорал он на весь коридор. — Я ж говорил, что ты справишься! А этот Греб… — он скривился, — видел его рожу? Я думал, он лопнет от злости!

— Громир, тише, — зашипел Зигги, подходя и поправляя очки. — Не ори на всю академию.

— А что такого? — не унимался Громир. — Пусть все знают, какой у нас друг умный!

Зигги закатил глаза, но улыбался. Он протянул мне руку, и когда я пожал её, сказал с деланой серьёзностью:

— Ну, теперь ты официально не просто спортсмен, но и умник. С тебя причитается.

— С меня причитается? — рассмеялся я. — Я из-за вашего храпа выучить ничего не могу. А я смотрю после моего доклада сделали перерыв?

Лана, которая всё это время висела на моей руке, вдруг хлопнула в ладоши:

— Так, всё! Пошли в столовую! Отметим!

— Отметим чем? — насторожился Зигги.

— Чай, компот, пирожные, — перечислила Лана. — Ты что подумал? Мы культурно посидим.

— А, ну если культурно, — Зигги облегчённо выдохнул.

Мария взяла меня за другую руку, и мы двинулись по коридору — всей гурьбой, шумные, счастливые. Громир что-то рассказывал про то, как он чуть не задушил Греба взглядом, когда тот задавал свой дурацкий вопрос. Зигги комментировал, что Громир вообще не умеет убивать взглядом, у него для этого арбалет есть. Катя шла рядом и тихо смеялась.

Я смотрел на них — на своих друзей, на своих девушек — и чувствовал, как внутри разливается тепло. Настоящее, глубокое, до самого дна души.

Сегодня был хороший день. Очень хороший день.

Но, стоило нам только уйти. Как профессора решили продолжить. Так что я остался в коридоре, дожидаться друзей, которые ещё не сдали. Прошло несколько часов. Я хотел есть. Но, адреналин, Лана, Мария, а затем друзья, что выходили по одному, перекрывали это чувство. А затем…Let’s go stolovaja!

Столовая встретила нас привычным гулом. Здесь всегда было шумно, всегда пахло едой и магией, всегда кто-то смеялся или спорил. Но сегодня для нас этот гул звучал по-особенному — как музыка, как саундтрек к нашему маленькому празднику.

Мы заняли большой стол у окна, отодвинув стулья с таким видом, будто захватили вражескую территорию. Лана командовала набегом на еду: кто-то пошёл за чаем, кто-то за компотом, кто-то за пирожными. Через пять минут стол ломился от тарелок и кружек.

Громир, который куда-то отлучился на пару минут, вернулся с самым загадочным видом и выложил на середину стола… пирожное. Огромное, с кремовыми розочками, явно не из студенческой столовой.

— Откуда? — выдохнул Зигги.

— Из преподавательской, — невозмутимо ответил Громир, усаживаясь.

— Как⁈

— Не спрашивай.

Мы переглянулись и решили не спрашивать. Пирожное было слишком красивым, чтобы задавать вопросы.

Лана подняла свою кружку с чаем. В её алых глазах плясали чертики.

— За Роберта! — провозгласила она. — За нашего гения-минотавра!

— Я не минотавр, — возразил я, но меня никто не слушал.

— Но доклад про них был отличный, — засмеялась Мария, прижимаясь ко мне плечом. — Так что засчитывается. Ты теперь почётный минотавр академии.

— У меня даже рогов нет.

— Это поправимо, — вставил Зигги, поправляя очки.

— Иди ты.

Мы чокались кружками, ели, смеялись. Кто-то рассказывал истории, кто-то подливал чай, кто-то незаметно стащил кусок пирожного (я видел, Громир, это был ты). Атмосфера была такой тёплой, такой уютной, что, казалось, можно протянуть руку и потрогать это счастье.

Зигги, раскрасневшись от чая и эмоций, рассказывал, как он чуть не провалился на защите, перепутав даты правления какого-то древнего мага. — Я говорю: «В пятом веке», а Торрен смотрит на меня и говорит: «В пятом? Вы уверены?». И тут до меня доходит, что я перепутал пятый с шестым. Я стою, красный как рак, и выдаю: «Я имел в виду, что в пятом веке были предпосылки, а в шестом — расцвет». И Торрен такой: «Лихо вывернулись. Ладно, проехали».

Мы заржали. Зигги умел выкручиваться — это факт.

Громир, который до этого молча уничтожал бутерброды, вдруг оживился:

— А я вообще не понял, о чём меня Элиан спрашивал. Сидит, смотрит своими глазищами и говорит: «Объясните природу магического резонанса в артефактах третьего порядка». А я даже не знал, что есть какие-то порядки! Ну я и выдал: «Потому что магия».

— И что? — спросил я.

— А он подумал, улыбнулся и говорит: «Ответ неверный, но аргумент убедительный»! — Громир заржал так, что, кажется, стол подпрыгнул. — Представляете? «Потому что магия» — и сдал!

Катя качала головой, но улыбалась. Она сидела напротив, и в её глазах было столько тепла, сколько я редко видел. Она была здесь, с нами, своя. Уже своя.

Я смотрел на них. На Лану, которая сидела рядом и незаметно гладила мою руку под столом — её пальцы выписывали круги на моей ладони, и от этого по телу разбегались мурашки. На Марию, которая что-то оживлённо обсуждала с Катей — кажется, опять про ювелирку, потому что то и дело мелькали слова «сапфиры» и «оправа». На Громира и Зигги, которые спорили, кто больше заслуживает последний кусок пирожного, и чуть не подрались.

И думал о том, что это, наверное, самый лучший день за последнее время. Нет, не наверное — точно. Самый лучший.

В какой-то момент я поднял глаза и увидел её.

Элизабет стояла у входа в столовую. Одна, вжав голову в плечи, бледная, с опухшими глазами. Она смотрела на нашу компанию — на наш смех, на наше тепло, на наше счастье. И в её взгляде было что-то такое… тоскливое. Такое голодное. Будто она смотрела на витрину с едой, будучи голодной, но зная, что ей никогда не войти внутрь.

Наши взгляды встретились. Она дёрнулась, развернулась и вышла, почти побежала.

— Ты чего? — спросила Лана, почувствовав, как я напрягся.

— Да так, — ответил я, отводя глаза. — Показалось.

Но это не было «показалось». И мы оба это знали.

Вечером, когда мы расходились по комнатам, я поймал себя на мысли, что этот день останется в памяти надолго. Последний экзаменационный день перед каникулами. Мы стояли у развилки — девочкам направо, мальчикам налево — и не хотели расходиться.

— Напиши мне, — сказала Лана, чмокнув меня в щёку.

— И мне, — добавила Мария, чмокнув в другую.

Громир хлопнул меня по плечу, и мы пошли к себе. В комнате было тихо, только Зигги шуршал страницами блокнота, делая какие-то заметки перед отъездом.

Я лёг на кровать, уставился в потолок и прокручивал в голове события дня. Защита. Вопросы. Греб. Аплодисменты. Друзья. Счастье.