Маркатис #4. Курс 1. Декабрь. 18+ (с иллюстрациями)

28 декабря. День

После завтрака Лана ушла по каким-то своим делам — нужно было встретить служанок, отдать распоряжения по поводу новогоднего ужина, согласовать меню с поварами, проверить, привезли ли заказанные украшения, и ещё тысяча мелочей, которые делают хозяйку дома хозяйкой. Она поцеловала меня в щёку, шепнула «скоро вернусь» и упорхнула, оставив после себя только лёгкий аромат духов и лёгкое же чувство тревоги, которое я никак не мог объяснить.

Я остался один в гостиной.

Это была огромная комната с высоченными потолками, теряющимися в полумраке. Стены здесь были обиты тёмно-бордовым бархатом, на них висели картины в тяжёлых золочёных рамах — портреты предков, которые, казалось, следили за каждым моим движением. Камин, в котором весело потрескивали дрова, отбрасывал танцующие тени на пушистый ковёр. А в центре всего этого великолепия стояла она — ёлка.

Огромная, до самого потолка, она была украшена с такой любовью и тщательностью, что я замер, разглядывая каждую деталь. Магические игрушки тихо переливались разными цветами — золотые шары сменялись серебряными, хрустальные сосульки звенели при каждом сквозняке, а на самой верхушке горела звезда, излучающая мягкий, тёплый свет. Ветви были увиты гирляндами из живых цветов — откуда они зимой, оставалось загадкой, скорее всего, снова магия.

Я стоял и смотрел на эту красоту, и думал о том, как странно устроен мир. Вокруг — готическая мрачность, портреты мёртвых аристократов, холодные коридоры, а здесь — такой тёплый, живой островок праздника.

Игрушки тихо перезванивались, создавая мелодию, которую невозможно было уловить, но можно было почувствовать. Я протянул руку и коснулся ближайшего шара — он был тёплым, будто хранил в себе частичку солнца.

— Скучаешь?

Я вздрогнул и резко обернулся. Сердце на секунду остановилось, а потом забилось где-то в горле.

В дверях стояла Малина.

Она прислонилась плечом к косяку и смотрела на меня с таким выражением, будто я был экспонатом в музее, который она давно хотела рассмотреть поближе. Чёрные волосы, такие же чёрные, как ночь за окнами, рассыпались по плечам. Алые глаза — точная копия глаз Ланы, но если у Ланы в них горел тёплый, живой огонь, то у Малины они казались двумя тлеющими угольками, готовыми в любой момент вспыхнуть пламенем.

Одета она была в тёмное платье из тяжёлой ткани, с кружевным воротничком, которое при первом взгляде казалось почти детским. Но стоило присмотреться — и становилось понятно: детство этой девушки закончилось очень давно, если вообще когда-либо начиналось. Платье облегало фигуру так, что не оставалось сомнений — передо мной не ребёнок, а молодая, опасная хищница.

— Да нет, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Сердце всё ещё колотилось, но я надеялся, что она этого не замечает. — Просто рассматриваю ёлку. Красивая.

— Скучная, — фыркнула она, отлепляясь от косяка и делая шаг в комнату. — Каждый год одно и то же. Лана любит эти церемонии, а мне всё равно.

Она подошла ближе. Слишком близко. Остановилась в паре шагов и окинула меня взглядом с головы до ног.

— Пойдём, покажу тебе замок, — заявила она тоном, не терпящим возражений. — Ты же тут почти не был, только вчера вечером приехал. Лана тебя по гостевому маршруту водила, а я покажу всё. Настоящее.

— Я вообще-то уже бывал в поместье, — напомнил я, стараясь говорить спокойно. — Лана мне показывала поместье. А когда мы были с тобой тут…

Малина скривилась так, будто я сказал что-то неприятное.

— В прошлый раз ты был с Ланой, — отрезала она. — Она тебе и половины не показала. Только парадные залы да столовую, где прилично появляться. А я покажу всё. Тайные ходы, старые башни, подземелья…

При слове «подземелья» у меня внутри всё сжалось. Я вспомнил вчерашний разговор с Евленой, её холодные глаза и спокойный голос, рассказывающий о треугольниках ужаса и заговорах. Подземелья мне сейчас совсем не хотелось.

— Может, в другой раз? — осторожно предложил я. — Лана просила меня подождать её здесь.

— Лана много чего просит, — Малина шагнула ближе и взяла меня за руку. Её пальцы были холодными — не по-человечески холодными, как у всех Бладов. Но если у Ланы этот холод казался просто особенностью и в мгновение становился тёплым от контакта со мной, то у Малины он ощущался как предупреждение. — Но она не всегда получает.

Она посмотрела мне прямо в глаза, и в этом взгляде было столько всего — вызов, любопытство, какая-то странная, почти детская обида, и ещё что-то, чего я не мог понять.

— Идём, — сказала она. — Не бойся. Я не кусаюсь.

Она улыбнулась, и от этой улыбки по спине пробежал холодок.

Я вздохнул. Спорить было бесполезно. Да и, честно говоря, часть меня была любопытна. Что она покажет? Что скрывает этот мрачный замок?

— Ладно, — сдался я. — Веди.

Малина просияла — совершенно по-детски, искренне, и на секунду стала похожа на обычную девчонку, которой просто хочется внимания. Но только на секунду.

— Тогда держись, — сказала она и потащила меня к двери. — Экскурсия начинается.

Малина тащила меня по коридорам с такой скоростью, будто боялась, что я сбегу. Её холодные пальцы впивались в мою руку, и каждый раз, когда она оборачивалась и смотрела на меня своими алыми глазами, мне становилось не по себе. В этом взгляде было что-то изучающее, голодное — так ребёнок разглядывает новую игрушку, решая, стоит ли её сломать, чтобы посмотреть, что внутри.

Я хотел сбежать. Но куда? Лана где-то занималась своими хозяйскими делами, а коридоры замка напоминали лабиринт, в котором я гарантированно заблужусь без провожатого. Оставалось только идти и надеяться, что это «экскурсия» не закончится в том самом подвале, где сидела Евлена.

Замок Бладов оказался огромным — гораздо больше, чем я представлял. Мы прошли через анфилады комнат, заставленных старинной мебелью, тяжёлой, тёмной, с резными ножками и высокими спинками, обтянутыми выцветшим бархатом. В некоторых залах стояли клавесины и арфы — инструменты, на которых, наверное, не играли уже сотню лет. В других — огромные камины с мраморными каминными полками, на которых теснились фарфоровые статуэтки и часы с застывшими стрелками.

Галереи с портретами предков тянулись бесконечно. Лица на них были бледными, глаза — тёмными или алыми, и все они, казалось, провожали меня осуждающими взглядами. «Кто этот чужак? Что он забыл в нашем доме?» — читалось в каждом взгляде. Я старался не смотреть на них, но они сами лезли в поле зрения.

— Это мой пра-пра-пра-прадедушка, — Малина ткнула пальцем в портрет мужчины с длинными седыми волосами и неестественно бледной кожей. — Он пил кровь младенцев. Говорят, дожил до трёхсот лет, пока его не сожгли.

— Сожгли? — переспросил я, чувствуя, как холодеет спина.

— Шучу, — засмеялась Малина, и смех её прозвучал в пустом коридоре пугающе звонко. — Он умер от насморка. Представляешь? Великий вампир, а насморк победил.

Я не знал, верить ей или нет, и это было хуже всего.

Библиотека, через которую мы прошли, напоминала сцену из фильма ужасов. Тысячи книг в кожаных переплётах, многие из которых, судя по корешкам, были написаны на языках, которых я не знал. Высокие стремянки, приставленные к стеллажам, пыльные глобусы в углах, чучело совы на камине. Пахло здесь плесенью, старой бумагой и ещё чем-то сладковатым, тошнотворным.

— Любишь читать? — спросила Малина, останавливаясь и проводя пальцем по корешку одной из книг.

— Иногда, — осторожно ответил я.

— А я люблю, — она взяла с полки толстый том в потрескавшейся коже и протянула мне. — Вот это, например, книга о пытках. Очень познавательно. Тут написано, как пытали магов в Средние века. Хочешь, почитаем вместе?

— Я, пожалуй, пас, — я отодвинул книгу, стараясь не касаться её.

Малина пожала плечами и поставила том обратно.

Оружейная, куда мы зашли следом, впечатляла даже меня, человека далёкого от средневекового вооружения. Стены здесь были увешаны мечами всех размеров и форм, копьями с узкими лезвиями, секирами, которые, наверное, весили килограммов по двадцать, и арбалетами. При виде арбалетов я вспомнил Громира и невольно улыбнулся.

— Ты чего лыбишься? — подозрительно спросила Малина.

— Друг вспомнился, — ответил я. — У него тоже арбалет есть. Помешан на нём.

— Хороший друг? — спросила она, и в её голосе послышалось что-то странное — то ли зависть, то ли любопытство.

— Лучший.

Она ничего не ответила, только задумчиво посмотрела на меня и снова потащила дальше.

Несмотря на мрачность, замок уже вовсю готовился к Новому году. В каждом зале стояли наряженные ёлки — не такие огромные, как в гостиной, но всё же красивые, с игрушками, которые тихо переливались. На стенах висели венки из остролиста с красными ягодами, которые, кажется, светились изнутри. А под потолками парили магические снежинки — они медленно кружились в воздухе, сталкивались, разлетались и при этом тихо звенели, создавая мелодию, похожую на звон хрусталя.

Всё это создавало странный, почти сюрреалистичный контраст с мрачной готической архитектурой. Будто смерть решила нарядиться в праздничный костюм и пригласить всех на бал. Было в этом что-то неправильное, тревожное, но одновременно завораживающее.

— Смотри, — Малина остановилась у высокого стрельчатого окна и ткнула пальцем в стекло. — Отсюда видно старый сад. Там раньше росли чёрные розы, но они замёрзли лет сто назад. Магия перестала их греть, и они погибли.

Я подошёл к окну и выглянул наружу.

Внизу, под серым зимним небом, простирался запущенный сад. Чёрные, голые ветки деревьев и кустов торчали из снега, как скрюченные пальцы мертвецов. Ни одной зелени, ни одного признака жизни. Только снег, чёрные ветки и тишина, которую, казалось, можно было потрогать руками. Жутковатое зрелище.

— Красиво? — спросила Малина, глядя не в окно, а на меня.

Я почувствовал её взгляд — пристальный, тяжёлый, изучающий. Она стояла слишком близко, и её холодное тело излучало странную, пульсирующую энергию.

— Странно, — честно ответил я, не отрываясь от окна. — Красиво, но странно. Как будто смотришь на кладбище.

— Это потому что ты не Блад, — Малина пожала плечами, и её плечо коснулось моего. Даже через одежду я почувствовал этот холод. — Мы любим мрачное. В этом есть своя красота. То, что умерло, становится вечным. А вечное не может быть некрасивым.

Я не нашёлся, что ответить на эту философию. Малина смотрела на меня, ждала реакции, но я молчал, разглядывая мёртвый сад.

— Пойдём, — она снова схватила меня за руку, и мы пошли дальше.

Куда? Зачем? Я не знал. Но чувствовал, что эта экскурсия — только начало чего-то большего. Чего-то, что Малина задумала, а я пока не мог понять.

С каждым этажом поведение Малины становилось всё более непредсказуемым. Я пытался уловить логику в её действиях, но её не было — только хаос, только смена настроений, от которой у меня начинала болеть голова.

Вот она несётся вперёд, как ребёнок, которому показали конфету, подпрыгивает на ходу, хлопает в ладоши и тычет пальцем в очередную дверь:

— Смотри, смотри! — глаза её горят искренним восторгом, голос звенит, как колокольчик. — Здесь призрак живёт! Настоящий! Прадедушка Эдгар! Он в девятнадцатом веке умер, а уходить не захотел. Теперь тут обитает. Правда, он спит днём, но если постучать три раза, он просыпается и начинает ругаться. Хочешь, разбудим?

— Нет, — ответил я слишком быстро. — Не хочу. Пусть спит.

— Ну и зря, — надулась она, но тут же забыла о призраке и потащила меня дальше.

Через минуту она уже замерла посреди коридора, глядя на меня в упор. Подошла слишком близко — настолько, что я почувствовал исходящий от неё холод. Её алые глаза сузились, голос стал тихим, почти интимным:

— А ты правда можешь управлять льдом? Ну, покажи. — Она протянула руку, раскрыла ладонь. — Заморозь мне пальцы. Хочу посмотреть, как это выглядит.

— Зачем мне тебя замораживать? — я отступил на шаг, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Не от холода — от этого взгляда.

— Ну интересно же, — её глаза расширились, и в них появился тот самый хищный блеск, от которого внутри всё сжималось. — Я никогда не была заморожена. Ни разу. Наверное, это круто. Сидишь такая, вся в инее, как статуя. А потом оттаиваешь. Больно? Говорят, сначала щиплет, а потом ничего.

— Я не буду тебя замораживать, — твёрдо сказал я, чувствуя, как голос предательски дрожит.

— Почему? — она наклонила голову, и в этом жесте было что-то птичье, хищное. — Боишься, что не оттаю? Не бойся, я живучая. Меня даже Евлена не смогла убить, а она пыталась. Два раза.

— Потому что ты сестра Ланы, — ответил я, и это прозвучало жалко даже для меня самого.

Она скривилась так, будто я сказал что-то оскорбительное. Отвернулась, сжала кулаки, и я увидел, как напряглись её плечи. Голос стал резким, злым:

— Вечно ты про неё. Лана то, Лана сё. Лана красивая, Лана умная, Лана — хозяйка, Лана — моя сестра. — Она передразнила меня, кривляясь. — А она что, лучше меня? Ну скажи! Красивее? Умнее? Интереснее? Что ты в ней нашёл, а?

— Малина, послушай…

— Ладно, не отвечай! — перебила она, снова хватая меня за руку. Её пальцы впились в моё запястье с неожиданной силой. — Всё равно соврёшь. Пойдём, я покажу тебе тронный зал. Там классно. Там предки сидели, кровь пили, заговоры плели. Интереснее, чем с Ланой по столовым шляться.

Я шёл за ней и чувствовал себя героем психологического триллера, который вот-вот закончится плохо. Каждый её жест, каждое слово могли означать что угодно — и ничего одновременно. Она могла любить меня, ненавидеть, хотеть убить или подружиться. Я не понимал. И это непонимание было самым страшным.

Коридоры становились всё уже, свет — тусклее. Где-то вдалеке капала вода, и эти звуки эхом разносились по пустым переходам. Пахло сыростью и чем-то ещё — может, старой кровью, а может, просто ржавчиной. Я перестал различать.

— Малина, — осторожно позвал я. — А далеко ещё?

— Почти пришли, — бросила она через плечо, не останавливаясь. — Не бойся. Я тебя не съем. Если только сам не попросишь.

Я не понял, шутит она или нет. И решил не уточнять.

Помещение поражало даже после всего, что я уже видел в замке. Высота сводов терялась где-то в темноте — казалось, потолок уходит прямо в небо. Готические арки, стрельчатые окна с цветными витражами, на которых были изображены сцены охоты и пиров, и свет, падающий сквозь них, окрашивал каменный пол в кроваво-красные и глубоко-синие тона. Вдоль стен стояли тяжёлые дубовые кресла с высокими спинками, резные, мрачные, словно троны для призраков. А в центре, на возвышении из трёх ступеней, высились два главных трона — массивные, чёрного дерева, с подлокотниками в виде оскалившихся химер.

Малина тащила меня прямо к ним.

— Давай, сядь, — её голос звенел от возбуждения. Она подпрыгивала на месте, как ребёнок, которому не терпится показать игрушку. — Ты же почти член семьи. Имеешь право. Никто не узнает.

— Я не думаю, что… — начал я, пятясь назад.

— А я думаю! — перебила она, хватая меня за руку и толкая к ступеням. Её холодные пальцы вцепились в моё запястье с неожиданной силой. — Садись, садись! Представь, что ты король. Что бы ты делал? Кого бы казнил?

Она уже почти затолкала меня на трон — я едва удержал равновесие, упёршись рукой в подлокотник, когда тяжёлая дубовая дверь с грохотом распахнулась.

На пороге стояла Лана.

Свет из коридора падал ей за спину, создавая вокруг фигуры сияющий ореол. Её лицо было спокойным — слишком спокойным. И от этого спокойствия по спине побежали мурашки.

— Малина, — голос Ланы звучал ровно, без единой эмоции, но я кожей чувствовал в нём сталь. Ледяную, закалённую, готовую ударить. — Что ты делаешь?

— Экскурсию провожу, — Малина повернулась к сестре с самым невинным выражением лица, на которое только была способна. Она даже улыбнулась — ангельски, невинно. — Роберту интересно. Правда, Роберт?

— Лана, всё нормально, — поспешил вставить я, чувствуя, как напряжение между сёстрами нарастает с каждой секундой. — Она просто показывает замок. Ничего такого.

Лана перевела на меня взгляд. В её алых глазах мелькнуло что-то — то ли облегчение, то ли раздражение. Она подошла к нам быстрым, решительным шагом и встала прямо между мной и Малиной, оттесняя сестру.

— Я сама покажу ему замок, — сказала она тоном, не терпящим возражений. — Иди, Малина. У тебя, кажется, были какие-то дела.

— Почему это ты? — Малина надулась, и в этом жесте вдруг проявилась та самая детскость, которая то появлялась, то исчезала в её поведении. — Я тоже хочу с ним поговорить. Я тоже имею право.

— Поговоришь потом, — отрезала Лана. — А сейчас иди.

Они смотрели друг на друга. Алые глаза — в алые глаза. Одинаковые, и такие разные. В одной — холодная решимость хозяйки дома. В другой — обида, злость и что-то ещё, тёмное, пугающее. Воздух между ними, казалось, искрил и потрескивал, как перед грозой.

— Ладно, — Малина вдруг улыбнулась. Слишком сладко. Слишком фальшиво. Эта улыбка не коснулась её глаз — они остались холодными, изучающими. — Я пойду. Но ты, Роберт…

Она повернулась ко мне, и я снова поймал тот самый взгляд — голодный, цепкий.

— Ты ещё не всё видел. Я вернусь. Обязательно вернусь.

И прежде чем кто-то успел ответить, она выскользнула за дверь так же бесшумно, как появлялась. Только эхо её шагов ещё несколько секунд звучало в коридоре, а потом стихло.

Лана проводила её взглядом, и я видел, как напряжение медленно отпускает её плечи. Она выдохнула — длинно, с облегчением.

— Ты как? — спросила она, поворачиваясь ко мне.

— Нормально, — ответил я, хотя сердце всё ещё колотилось где-то в горле. — Странная она. Очень странная.

— Это мягко сказано, — Лана вздохнула и провела рукой по лицу, будто снимая усталость. — Прости, что не уследила. Думала, она будет сидеть в своей комнате.

— Всё хорошо. Она просто показывала замок. И пыталась заморозить себе руку.

— Что? — Лана резко подняла голову.

— Шучу. Почти. Она просила показать магию льда. Хотела, чтобы я её заморозил.

Лана закатила глаза, но я видел, как напряглись её скулы.

— Пойдём, — сказала она, беря меня за руку. — Я провожу тебя в комнату. Отдохни. А с ней я разберусь позже.

Мы вышли из тронного зала, и я в последний раз оглянулся на эти два трона, на химер, скалящихся с подлокотников, на кроваво-красный свет, льющейся сквозь витражи. Мне показалось, или одна из химер подмигнула?

Решил не проверять.

Мы шли по коридорам, и я думал, что этот день ещё не закончен. А Малина обещала вернуться.

Так оно и оказалось. Малина поджидала нас в коридоре второго этажа.

Она стояла, прислонившись к стене, и с таким остервенением ковыряла ногтем лепнину, что, казалось, готова была продолбить в камне дыру. В полумраке коридора её фигура казалась почти призрачной — тёмное платье сливалось с тенями, только бледное лицо и алые глаза горели в темноте. Где-то вдалеке мерцали магические светильники, но их света едва хватало, чтобы разглядеть выражение её лица.

— Наигралась? — спросила Лана. Голос её звучал ровно, но я чувствовал, как напряглась её рука, сжимающая мою ладонь.

— А ты? — парировала Малина, отлепляясь от стены и делая шаг в нашу сторону. Её алые глаза сверкнули в полумраке. — Думаешь, если ты старше, то он твой? Что ты вообще о нём знаешь? Кроме того, что он хорошо целуется?

— Малина! — рявкнул я, но меня проигнорировали.

— Он мой, — Лана говорила спокойно, даже слишком спокойно. Но я слышал этот металл в голосе — холодный, закалённый годами борьбы за своё место в этом доме. — И ты это знаешь. С самого начала знала.

— Ничего я не знаю, — Малина приблизилась вплотную, и теперь они стояли друг напротив друга — две сестры, два алых пламени в полумраке коридора. — Он интересный. Он не такой, как все эти напыщенные аристократы, которые только и умеют, что пить кровь и строить интриги. Он живой. Почему я не могу с ним общаться?

— Потому что ты — это ты, — Лана повысила голос, и эхо заметалось под сводами. — Потому что я знаю, чем кончаются твои «общения». Помнишь слуг? Помнишь, что ты с ними сделала?

Малина вздрогнула, как от пощёчины. Её лицо исказилось — боль, злость, стыд — всё смешалось в одну гримасу.

— Это было давно! — выкрикнула она, и голос её сорвался на визг. — Пять лет назад! Я была ребёнком!

— Это было пять лет назад, — холодно повторила Лана. — И ничего не изменилось. Ты всё та же. Просто стала старше и научилась лучше прятаться.

— Изменилось! — Малина топнула ногой, и звук удара эхом разнёсся по пустому коридору. — Я выросла! Я научилась контролировать себя!

— Ты не выросла, — Лана покачала головой, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на боль. — Ты просто стала старше. А внутри — всё та же девочка, которая пытала слуг, потому что ей было скучно. И которая до сих пор не понимает, почему это плохо.

Я стоял между ними и чувствовал себя яблоком раздора, которое вот-вот раздавят. Сёстры смотрели друг на друга с такой ненавистью, что мне стало страшно. Не за себя — за них. Потому что в этой ненависти было столько боли, столько лет непонимания, что это разрывало сердце.

— Девочки, — вмешался я, делая шаг вперёд. — Может, не надо? Давайте просто…

— Не лезь! — рявкнули обе, и я почувствовал, как их магия — холодная, пульсирующая — заполняет коридор. Воздух стал тяжёлым, дышать стало трудно.

Я замолчал и отступил. Это был их бой.

— Слушай сюда, — Лана подошла к Малине вплотную, так, что их разделяли считанные сантиметры. Она была выше, и сейчас смотрела на сестру сверху вниз, как смотрят на провинившегося ребёнка. — Роберт — мой будущий муж. Он — единственное светлое, что есть в моей жизни. Если ты хоть пальцем его тронешь, если я узнаю, что ты снова затеяла свои игры, если он хоть раз придёт ко мне и скажет, что ты сделала ему больно… я тебя в подвал закрою. К Евлене. Навсегда.

Малина побледнела. Даже её алые глаза, казалось, потускнели, став почти серыми. Лицо вытянулось, губы задрожали.

— Ты не посмеешь, — прошептала она, и в этом шёпоте слышался неподдельный страх.

— Посмею, — отрезала Лана. — И не сомневайся. А теперь иди в свою комнату. И сиди там, пока не позовут. Если я увижу тебя в коридорах сегодня — пеняй на себя.

Малина перевела взгляд на меня. В её глазах было столько всего — обида, злость, и что-то ещё… разочарование? Боль? Одиночество? Я не мог понять. Она смотрела так, будто я был последней надеждой, и я её предал.

Потом она развернулась и побежала по коридору. Её шаги гулко отдавались в тишине, пока не стихли где-то вдали.

Мы остались одни.

Лана стояла, тяжело дыша, и смотрела вслед сестре. Её плечи дрожали — то ли от гнева, то ли от слёз, которые она сдерживала. В полумраке коридора она казалась такой маленькой и беззащитной, несмотря на всю свою силу.

— Прости, — сказала она тихо, не оборачиваясь. — Ты не должен был это видеть.

Я подошёл и обнял её со спины, прижимая к себе. Она вздрогнула, потом расслабилась и откинула голову мне на грудь.

— Всё нормально, — прошептал я, касаясь губами её волос. — Ты как?

— Я устала, — призналась она, и голос её дрогнул. — От неё. От всего. От того, что приходится быть старшей сестрой, матерью, хозяйкой… От того, что она всё ещё не понимает. Ничего не понимает.

— Я рядом, — прошептал я, крепче сжимая объятия. — Слышишь? Я рядом.

Она прижалась ко мне, и мы стояли так в полумраке коридора, под тревожным взглядом портретов предков. Их глаза — тёмные, алые, холодные — смотрели на нас с осуждением, будто мы нарушали какие-то древние законы этого дома.

За окнами всё падал и падал снег. Крупные хлопья медленно кружились в воздухе, прежде чем лечь на землю, заметая следы этой странной, пугающей семьи. И я думал о том, что оказался в самом центре чего-то большего, чем просто любовная история. В центре древнего проклятия, которое тянулось через века.