Маркатис #4. Курс 1. Декабрь. 18+ (с иллюстрациями)

26 декабря

Последний день в академии перед каникулами выдался суматошным до невозможности. Это было даже не утро, а какой-то бесконечный квест по коридорам, где каждый преподаватель, каждый лаборант и каждая тумбочка норовили всучить мне последнюю бумажку, последнюю подпись, последнее «а не забыли ли вы, Арканакс, сдать отчёт по практическим работам?».

Я проснулся ни свет ни заря — спасибо нервному организму, который решил, что отдыхать мне пока рано. Громир ещё дрых, раскинувшись на кровати звездой, и издавал такие рулады, что, казалось, стены вибрировали. Зигги уже не было — его кровать пустовала, а на подушке лежала записка: «Убегаю сдавать ключи. Если выживу — встретимся вечером».

Я вздохнул, натянул штаны и отправился в бой.

Третья аудитория — подпись у лаборанта. Там стояла очередь из таких же замученных студентов, и все как один переминались с ноги на ногу, сжимая в руках зачётные книжки. Лаборант — пожилой мужчина с вечно недовольным лицом — принимал ключи от шкафчиков и ставил заветные печати. Когда подошла моя очередь, он посмотрел на меня так, будто я был главным подозреваемым в деле о пропаже трёх колб в прошлом семестре.

— Арканакс, — протянул он, листая свой журнал. — А где ключ?

— Вот, — я протянул ему маленький металлический предмет, который чудом сохранил с сентября.

— Хм, — он повертел ключ в руках, будто проверяя подлинность, и поставил подпись. — Свободны.

Я выдохнул и побежал дальше.

Пятая аудитория — сдача ключа от шкафчика в раздевалке. Там уже орудовал физрук Громвальд, который принимал спортивную форму и выдавал справки о том, что ты ничего не украл и не сжёг магическим потом.

— Роберто! — рявкнул он, увидев меня. — Форма где?

— Вот, профессор, — я протянул ему потрёпанный пакет со своей спортивной экипировкой.

Громвальд запустил руку внутрь, понюхал (я даже не хочу знать, зачем), удовлетворённо кивнул и махнул рукой:

— Иди давай. В следующем семестре жду в сборной. Не забудь!

— Не забуду, профессор, — пообещал я, выскальзывая за дверь.

Библиотека. Моё самое страшное испытание. Вчера я занёс не все книги. Потому сегодня, как и многие, пришёл с тележкой, наполненной книгами. Очередь была огромной. Студенты выходили от библиотекорши с бледными лицами, некоторые — со слезами на глазах.

— Арканакс, — прошипела она, когда я наконец добрался до стола. — Ваши книги!

Я выложил перед ней стопку фолиантов, которые брал для учёбы и часть для доклада, которые забыл у Волковой в комнате. Она пробежала по ним взглядом, сверилась со своим журналом и… замерла.

— А где «История горных минотавров»?

— Вот же, — я ткнул пальцем в самую нижнюю книгу.

— Это второе издание, — её голос стал ледяным. — А Вы брали ещё первое.

Я похолодел. Первое издание? Я вообще не помнил, какое брал. Я даже не знал, что они бывают разными.

— Я… — начал я, но она перебила:

— Первое издание стоит триста крон. Если Вы его потеряли…

— Я не терял! — выпалил я, лихорадочно соображая. — Оно… оно у меня в комнате. Я сейчас принесу.

— Бегом, — рявкнула она. — У Вас десять минут, потом я закрываю ведомость.

Я рванул так, что, кажется, побил все свои спортивные рекорды. Влетел в комнату, перерыл все вещи, заглянул под кровать, в шкаф, в тумбочку. Книги нигде не было. Сердце колотилось где-то в горле.

— Твою ж… — выдохнул я, и тут мой взгляд упал на стол Зигги. Там, под стопкой его блокнотов, лежала та самая книга. Первое издание. С печатью библиотеки.

Я схватил её и помчался обратно. Влетел в библиотеку за секунду до того, как библиотекарь закрыла ведомость.

— Вот, — выдохнул я, протягивая книгу.

Она взяла её, полистала, сверилась с журналом и… поставила подпись. Даже не посмотрела на меня. Просто махнула рукой — проваливай.

Я вышел из библиотеки на ватных ногах и прислонился к стене. Жить буду.

Где-то в коридоре я столкнулся с Зигги. Он нёсся с пачкой бумаг, очки съехали набок, лицо было красным, как спелый помидор, а из кармана торчала какая-то пробирка с подозрительной жидкостью.

— Ты чего? — крикнул я, едва уворачиваясь от столкновения.

— Справку! — выдохнул он на бегу. — О том, что я не должен лабораторию! Говорят, я три колбы разбил в сентябре! А я не разбивал! Это Громир! Он тогда с бодуна был!

— А Громир где?

— Я видел, как он уснул на толчке! — донеслось уже из-за поворота.

Я усмехнулся и побрёл дальше.

К обеду всё было кончено. Я стоял посреди пустого холла, держа в руках зачётку, полную подписей и печатей, и чувствовал себя победителем. Сессия сдана. Доклад защищён. Хвостов нет. Книги сданы. Ключи возвращены. Я свободен. Настоящая, абсолютная свобода — до самой середины января.

В столовой я перекусил наспех — есть совсем не хотелось, только чай, сладкий, горячий, чтобы согреться после утренней беготни. Сидел один за столиком у окна, смотрел на снег, который всё падал и падал, укрывая академию белым пушистым одеялом, и думал о том, что осталось только попрощаться. Самое сложное.

Катю я нашёл в её комнате. Поднимался по лестнице медленно, чувствуя, как внутри зашевелилось что-то странное — смесь грусти и нежности. Стукнул костяшками по двери, услышал знакомое «войдите» и толкнул створку.

Она сидела за столом, заваленным книгами и бумагами, и что-то писала. Её золотистые волосы были распущены и падали на плечи, в лучах магического светильника они отливали мягким светом. Комната пахла травами, уютом и, кажется, свежей выпечкой.

Когда я вошёл, Катя подняла голову, и на её лице расцвела улыбка — та самая, тёплая, искренняя, от которой у меня внутри всё переворачивалось и становилось легко-легко, будто я парил над землёй.

— Заходи, — сказала она, откладывая перо. — Я думала, ты уже уехал.

— Завтра утром, — я вошёл и сел напротив неё на знакомый уже стул. — Сегодня последний день.

Комната Кати была такой же, как всегда — уютной, чистой, с цветами на подоконнике и аккуратными стопками книг. Но сегодня здесь пахло особенно — травами, чем-то домашним, и ещё, кажется, ванилью. Я заметил на столе тарелку с печеньем — румяным, аппетитным, посыпанным сахарной пудрой.

— Угощайся, — кивнула она на тарелку. — Сама испекла. Вчера вечером, когда поняла, что не усну.

— Ты не спала? — удивился я, беря печенье. Оно оказалось рассыпчатым, с орехами и какой-то нежной начинкой — невероятно вкусным.

— Не очень, — она пожала плечами, но в этом жесте не было привычной бравады. Только тихая, спокойная грусть. — Думала. О разном.

— О чём?

— О тебе, — сказала она просто, и от этой простоты у меня сердце пропустило удар. Она смотрела мне прямо в глаза, не отводя взгляда, и в её голубых глазах было столько тепла, что я готов был раствориться в этом моменте навсегда. — О том, как ты там будешь без меня. Справишься ли с этими… вампирами и прочими. Не вляпаешься ли в очередную историю.

— Кать, я…

— Я знаю, — перебила она, и на её губах появилась та самая мягкая улыбка. — Ты справишься. Ты сильный. И упрямый. И у тебя есть Лана и Мария. Просто… — она отвела взгляд, чуть покраснев, — буду переживать. Так уж я устроена.

Она протянула мне маленький свёрток — аккуратный, перевязанный бечёвкой, с бантиком, который она явно старательно завязывала.

— Это тебе. На память.

Я развернул. Внутри лежал амулет на кожаном шнурке — простой, но удивительно красивый, с голубым камнем в центре. Камень был не огранён, но в нём чувствовалась сила — он чуть светился, когда я брал его в руки, и от него исходило тонкое, едва уловимое тепло.

— Это защитный амулет, — объяснила Катя, и в её голосе появились лекторские нотки, но мягкие, не такие, как на занятиях. — Я сама сделала. Камень — лунный опал. Он оберегает от тёмной магии, от сглаза, от дурных влияний. И ещё… — она чуть замялась, и румянец на её щеках стал ярче, — я вложила в него частичку себя. Чтобы ты чувствовал, что я рядом. Даже когда далеко.

Я надел амулет на шею. Камень приятно холодил кожу, и я действительно почувствовал что-то — волну тепла, спокойствия, уверенности. Будто она действительно была рядом, положила руку мне на плечо и сказала: «Всё будет хорошо».

— Спасибо, Кать, — сказал я, глядя ей в глаза. Голос почему-то сел, пришлось откашляться. — Я буду носить. Всегда. Честно.

Она улыбнулась, и в её глазах блеснули слёзы — не горькие, а светлые, как роса на утренних цветах.

— Снимай иногда. А то… Роб, пиши мне, — прошептала она. — Каждый день. Хотя бы пару слов. Чтобы я знала, что ты жив и не вляпался.

— Обязательно, — пообещал я. — И ты пиши. Как ты тут, чем занимаешься, не взорвала ли библиотеку без меня.

— Библиотеку не взорву, — фыркнула она. — А вот без тебя тут будет… скучно.

Я придвинулся к Кате и обнял. Крепко, по-настоящему, как обнимаются люди, которые не знают, когда увидятся снова, и хотят запомнить это ощущение — тепло, близость, биение сердец. Я чувствовал, как бьётся её сердце — часто-часто, как у пойманной птички, как дрожат её плечи, как пахнут её волосы — тем самым цветочным ароматом, который я запомнил навсегда, смесью ромашки, липы и чего-то ещё, только её.

— Береги себя, — шепнула она мне в плечо.

— И ты.

Я отстранился, посмотрел на неё в последний раз в этом году. Такая маленькая и хрупкая, но на самом деле — сильная, как сталь. Улыбалась, но глаза были влажными.

Я вышел в коридор и долго стоял, прислонившись к стене. В груди было тепло и немного грустно. Амулет на шее грел, напоминая, что я не один.

Вечером мы собрались в моей комнате. Я, Громир и Зигги. Сидели, пили чай (Громир умудрился добавить в свой что-то покрепче из заначки, но мы сделали вид, что не заметили), болтали о будущем.

Комната наша, обычно заваленная вещами и напоминавшая поле боя после артобстрела(даже Оливия уже еле сдерживалась от нашей свинячий жизни), сейчас выглядела почти пустой. Мои сумки стояли у двери, аккуратно собранные, готовые к завтрашней поездке. Громир уже всё собрал, но его вещи лежали небрежными стопками — он оставался, так что особо не парился. Зигги тоже был почти готов, но его рюкзак, раскрытый на кровати, напоминал скорее склад алхимических реактивов, чем дорожную сумку: оттуда торчали пробирки, колбочки, какие-то мешочки с порошками и даже, кажется, одна дохлая мышь (я решил не уточнять).

— Ну, — начал Зигги в очередной раз, поправляя очки, которые, как всегда, норовили съехать на нос, — я завтра к Тане еду. Познакомлюсь с её семьёй. Представляете? Родители, братья, сёстры, бабушки, дедушки, тёти, дяди, кошки, собаки, хомяки — всё как полагается. И все будут на меня смотреть. И оценивать. И задавать вопросы.

— А если не понравишься? — спросил Громир, с хрустом откусывая печенье. Крошки полетели во все стороны, но мы уже привыкли.

— Тогда буду убегать, — с абсолютно серьёзным лицом ответил Зигги, и мы заржали так, что, кажется, стены задрожали, а с полки упала книга.

— А если они тебя поймают? — не унимался Громир, утирая выступившие слёзы. — У них там, наверное, свои методы поимки зятьёв.

— Буду отбиваться алхимией, — Зигги похлопал по своему рюкзаку, и оттуда что-то угрожающе зашипело. — У меня с собой несколько взрывоопасных смесей. Если что — рвану так, что все разбегутся.

— Главное, не взорви невесту, — хмыкнул я, подливая себе чай.

— Невесту не трону, — Зигги прижал руку к сердцу с пафосом, достойным столичного актёра. — Она святое. А вот её братцев, если они слишком рьяно будут допрашивать о моих намерениях, можно и припугнуть.

— А ты, Громир? Не передумал? — спросил я, поворачиваясь к другу.

Громир вздохнул, откинулся на спинку стула и уставился в потолок. На его лице было написано такое блаженство, такое умиротворение, что даже спрашивать не стоило — и так всё понятно.

— Остаюсь здесь, — сказал он мечтательно, и голос его звучал так, будто он говорил о прекраснейшей из женщин. — С Оливией. Будем гулять по ночной академии, пить чай, смотреть на снег… Ну, ты понял.

— Смотрите, чтобы вас не спалили, — предупредил Зигги, поправляя очки. — Дежурные ходят, ищейки у них чуткие. А если поймают — неприятностей не оберёшься.

— Не спалят, — уверенно ответил Громир. — Я всё продумал. У меня план.

— План? — удивился я, приподнимая бровь. — У тебя есть план? С каких это пор?

— А что такого? — обиделся он. — Я тоже могу планировать. Я даже схему нарисовал.

Он полез в карман своих необъятных штанов и вытащил смятый, измятый листок, на котором корявым, но старательным почерком было нарисовано что-то, отдалённо напоминающее карту академии. Красными крестиками, синими кружочками и зелёными треугольниками были помечены какие-то точки, стрелочками указаны направления, а в углу даже имелась легенда, которую, впрочем, мог расшифровать только сам Громир.

— Это что? — спросил Зигги, вглядываясь в художество и чуть не уткнулся носом в листок.

— Маршруты патрулей, — гордо ответил Громир, расправляя листок на столе. — Красным — где ходят самые строгие. Синим — где можно спрятаться, если что. Зелёным — безопасные зоны. Я три недели следил. Три недели, мужики! Записывал, зарисовывал, изучал.

Мы с Зигги переглянулись и расхохотались. Громир, который обычно думает только о мясе и арбалетах, который три недели следил за дежурными, выслеживал маршруты, рисовал карты — и всё ради того, чтобы целоваться со служанкой в укромных уголках академии. Это было нечто. Это было прекрасно.

— Громир, — выдавил я сквозь смех, вытирая слёзы, — ты гений. Просто гений.

— Я знаю, — скромно ответил он, но в его глазах светилась гордость. — Теперь вы не будете говорить, что я ничего не умею.

— Не будем, — заверил его Зигги. — Ты теперь главный стратег.

Отсмеявшись, мы замолчали. В комнате было тихо и уютно — только чайник на столе тихо попыхивал паром, да за окном всё так же падал снег. Крупные, пушистые хлопья медленно опускались на землю, укрывая академию белым, искрящимся одеялом. Где-то вдалеке слышались приглушённые голоса — редкие студенты ещё бродили по коридорам, но академия уже засыпала, готовясь к каникулам.

— Ну, а ты, Роб? — спросил Зигги, нарушая тишину. — Готов к встрече с родственниками Ланы?

Я вздохнул. Этот вопрос я задавал себе уже раз сто за последние дни, и ответа так и не нашёл.

— Не знаю, — честно ответил я. — Если честно, я даже не представляю, что меня ждёт. Лана говорит, там всё нормально, но в её понимании «нормально» — это когда вампиры не пьют кровь на завтрак. Мария предупреждает, чтобы был осторожен, но не объясняет, с чем именно. А Катя вообще наговорила про летучих мышей, гробы и тёмные ритуалы.

— А это правда? — Громир подался вперёд, и в его глазах загорелся неподдельный интерес. — Они правда пьют кровь? И спят в гробах? И превращаются в летучих мышей?

— Понятия не имею, — развёл я руками, хотя прекрасно я всё понимал. — Скоро узнаю на собственной шкуре. Если перестану писать — значит, всё-таки пьют.

— Если что — стрельну из арбалета, — пообещал Громир, и в его голосе не было ни капли шутки. — Я далеко, но если надо — примчусь. Арбалет у меня скорострельный, зарядов много, я научусь на лету стрелять.

— Спасибо, брат, — улыбнулся я, тронутый его серьёзностью.

— И я могу приехать, — добавил Зигги, поправляя очки. — У меня есть взрывоопасные смеси. И ещё несколько штук, которые я не показывал даже Тане. Если что — рванёт так, что вампиры разлетятся.

— Вы мои герои, — рассмеялся я. — Ладно, будем надеяться, что обойдётся без стрельбы и взрывов. Я постараюсь вести себя хорошо и не провоцировать кровожадных родственников. Не хочу чтобы у меня отсосали.

— Это вряд ли, — хмыкнул Зигги. — Ты у нас мастер провокаций. Да и сосать Лана никому не даст. Так что давайте выпьем, сука, чаю. Зато, чтобы сосали то, что нужно. А следующий семестр был успешным. Чтобы Громир вновь не впал в кому. А я…а я молодец. И это — хорошо!

Мы чокнулись кружками и допили чай. Громир допил свой — с добавкой — и довольно крякнул.

— Ну что, мужики, — сказал я, вставая и чувствуя, как в груди зашевелилась та самая грусть, которая всегда приходит перед расставанием. — Давайте прощаться. А то завтра утром я уеду рано, даже не увидимся. А вы, небось, будете дрыхнуть до обеда. Да, Зигги, ты, очкастый, тоже любишь дать храпака и проебать все сроки.

— Таня без яиц меня оставит, если просплю, — выдохнул Зигги, поправляя очки, которые тут же съехали обратно на нос. — Но! В такую рань, как ты⁈ Я, благо, ещё не стал частью коллекции чьих-то туфелек и могу позволить себе роскошь поспать до нормального часа.

Громир поднялся и обнял меня так, что затрещали кости. Я чуть не задохнулся в его медвежьих объятиях — рёбра жалобно скрипнули, лёгкие сжались до размеров горошины, — но было приятно. По-настоящему, по-дружески, до хруста.

— Держись там, брат, — прогудел он мне прямо в ухо, отчего заложило барабанные перепонки. — Пиши, если что. Если эти кровососы тебя обидят — я им устрою тёмную. У меня арбалет заряжен, болтов — сорок штук, я каждому по два выделю.

— Обязательно, — прохрипел я, пытаясь высвободиться из этого стального капкана. — Только дай подышать сначала.

Зигги пожал руку — крепко, по-мужски, с чувством, — и поправил очки, которые норовили слететь при любом резком движении.

— Не пропадай. И помни — ты не один. Мы всегда на связи. Даже если эти ваши вампиры глушат магические сигналы — я найду способ докричаться.

— Знаю, — кивнул я, чувствуя, как к горлу подступает предательский комок. — Спасибо вам. За всё. Мои верные миньоны.

— Я ему сейчас, наверное, дам леща перед отъездом, — выдохнул Громир, закатывая рукава. — Чтобы не обзывался.

— Давайте тогда сфоткаемся, — предложил Зигги, и в его глазах загорелся тот самый огонёк, который появлялся у него только при виде фотоаппарата. — На память. Пока девушки нас не сломали. Или Громир нас не придушил в порыве дружеских чувств.

Громир тут же стиснул меня в своих объятиях с новой силой. Я аж крякнул.

— Зигги, бля, скорее фоткай! — заорал он. — Я не могу дышать!

Зигги, с абсолютно невозмутимым лицом, начал копаться в своих вещах с нарочитой медлительностью. Он специально растягивал каждое движение, словно в замедленной съёмке, наслаждаясь нашими страданиями.

— Яааа… беееееегууууу… деееержиииииись, Рооооп, — протянул он, изображая черепаху в марафоне. — Щаааа… найдууууу… аппарат…

— Не повезло тебе с другом, — выдохнул Громир мне в макушку, продолжая сжимать меня в объятиях.

— Он твой друг тоже, — крякнул я, чувствуя, как хрустят позвонки. — Пусти, медведь.

— Не путю, — гордо заявил Громир и сжал ещё крепче.

Зигги наконец-то извлёк из недр своего рюкзака заветный фотоаппарат. Он торжественно продемонстрировал его нам, будто олимпийский факел, и затем тем же замедленным шагом направился к нам, чтобы сделать селфи. Каждое его движение было исполнено такой грации и пафоса, что мы с Громиром застонали в унисон.

— Скажите «сыр», грязные гоблины, — провозгласил Зигги, когда наконец-то добрался до нас и пристроился сбоку, вытянув руку с камерой.

— Пшёл нах, — хором рявкнули мы с Громиром.

Щёлк.

Фотография была сделана. Я — красный, расплющенный в объятиях Громира, с выпученными глазами и попыткой улыбнуться. Громир — щурится от напряжения и ржёт, как северный воин, дорвавшийся до мёда. А Зигги — просто демонстрирует свои зубы в неестественно широкой улыбке, довольный, как кот, обожравшийся сметаны.

Весело. Чертовски весело.

Мы ещё минуту стояли, глядя на получившийся кадр, и ржали до слёз.

— Это будет висеть в рамочке у меня над кроватью, — заявил Зигги. — Чтобы помнить, какие у меня дебильные друзья.

— У тебя самого рожа, — парировал Громир.

— Зато теперь у всех есть доказательства, что я выжил после ваших объятий, — добавил я, потирая ноющие рёбра.

Мы рассмеялись снова, и этот смех разогнал остатки грусти. В комнате было тепло, за окном падал снег, а мы стояли втроём — странная, нелепая, но самая лучшая команда, которую только можно было представить.

Ночью я лежал на кровати и смотрел в потолок. В комнате было тихо — непривычно тихо после всего этого шума, беготни, разговоров, смеха. Только часы тикали в углу — мерно, успокаивающе, да за окном едва слышно шелестел снег, ударяясь о стекло.

Мысли путались, как нитки в клубке. Лана — с её алыми глазами и обещанием чего-то нового, неизведанного, пугающего и манящего одновременно. Малина — с её странными, пристальными взглядами, от которых становилось не по себе, с её вопросами и этим её «а правда, что ты умеешь…». Евлена — от которой столько слухов, легенд и страшилок, что даже думать о ней страшно, а если вспомнить нашу последнюю встречу… Катя — с её амулетом на моей шее и обещанием писать каждый день. Мария — которая приедет позже и разбавит всё, как всегда.

Друзья — Громир, Зигги, всегда рядом, всегда на связи, всегда готовы примчаться с арбалетом или взрывоопасными смесями.

Впереди была целая вечность каникул. Две недели неизвестности, новых впечатлений, новых людей, новых испытаний. Я не знал, что меня ждёт в поместье Бладов, какие тайны откроет Евлена, чем удивит Малина, как пройдёт Новый год.

Но я знал одно: я справлюсь. Потому что у меня есть они. Все они.

Я потрогал амулет на шее — камень был тёплым, почти горячим, будто впитал в себя всё то тепло, которое я чувствовал сегодня. Улыбнулся своим мыслям и закрыл глаза.

За окном всё падал и падал снег, укрывая академию белым одеялом, готовя её к долгой зимней спячке. Где-то вдалеке прокричала ночная птица, часы пробили полночь.

Завтра будет новый день. Новые приключения.