Маркатис #4. Курс 1. Декабрь. 18+ (с иллюстрациями)

2 декабря. 21:30

Я сидел за столом, откинувшись на спинку стула, и чувствовал себя так, будто меня переехало магическим поездом, а потом собрали заново, но перепутали детали. Передо мной стояла кружка с дымящимся чаем — Мария собственноручно заварила, пока я пытался прийти в себя после всего произошедшего.

Мы помылись. Оделись. Ну, как оделись — я натянул брюки, Мария накинула какой-то длинный халат, скромно запахнувшись, а Лана… Лана была в моей рубашке. Просто в моей рубашке, надетой на голое тело, и, судя по её довольной мордашке, чувствовала себя в ней королевой вселенной.

Мария сидела рядом. Скромно, подобрав ноги, с идеально прямой спиной. Она помешивала чай в своей кружке и изредка поглядывала на меня — быстро, украдкой, и сразу отводила взгляд. Щёки у неё всё ещё горели ровным, стойким румянцем, который, кажется, поселился там навечно.

Лана сидела справа от меня. Вплотную. Бедро к бедру. Она гладила мои волосы, перебирала пряди, иногда накручивала на палец(давно не стригся) и тихо, довольно мурлыкала что-то себе под нос. От неё пахло гелем для душа и чем-то ещё — сытостью, удовлетворением, абсолютным кошачьим счастьем.

Я сделал глоток чая. Горячо. Вкусно. Травяной, с мятой и чем-то ещё, чуть сладковатым.

Со стояком ворвался. Всё случилось. А теперь я нихрена не понимаю…

Мысль пульсировала в голове, не давая покоя. Я переводил взгляд с одной на другую и пытался осознать реальность.

Да как так-то? Ладно Лана — фетишистка, стоит мне мурлыкнуть и она дозволит поселить в нашей постели вторую-третью девушку. Но Мария… Мария, которая ещё утром цедила сквозь зубы про «трахать меня надо» и выглядела так, будто я ей должен вагон золота за сам факт существования. Как она на это согласилась? Сидит вот, красная, но сидит. Чай пьёт. Как ни в чём не бывало.

— Вкусный чай, — сказал я, просто чтобы нарушить тишину.

Мария оживилась. Подняла глаза, улыбнулась — робко, но довольно.

— Ага. Это мой любимый. Из дома привезла, — заговорила она тихо, но с теплотой. — У нас в поместье свои травы собирают, на заливных лугах за рекой. Там особенный воздух, знаешь, влажный, с речной прохладой. Мята там растёт — не такая, как везде, более нежная, с лимонным оттенком. И ещё иван-чай добавляют, чуть-чуть, для цвета. Воспитательница научила сбор делать, она у меня травница знатная была. Говорила, что такой чай сердце успокаивает и мысли в порядок приводит. Хоть отец и был против чёрной работы.

Она говорила и говорила, увлекаясь, и с каждым словом её голос становился увереннее. Видимо, тема трав и дома была для неё безопасной, привычной. Местом, куда можно сбежать от смущения.

Я слушал вполуха, потому что краем глаза видел Лану. Она не пила чай. Она вообще ничего не делала — только смотрела на меня. Её алые глаза сияли, изучали каждую чёрточку моего лица, каждое движение губ, когда я пил. Она гладила мои волосы и мурлыкала, и в этом мурлыканье было столько обожания, что мне становилось слегка не по себе. И одновременно — тепло. Очень тепло.

Еб твою мать!

Я снова отхлебнул чай, пытаясь спрятать усмешку в кружке.

Это чааааай! Чай из особых трав с заливных лугов! Я сижу в комнате Марии, пью чай, а две моих жены — одна официальная, другая по договору — смотрят на меня так, будто я подарок богов. И одна из них, которая ещё вчера меня ненавидела, сейчас рассказывает про воспитательницу-травницу. Что за день? Что за жизнь?

Я поставил кружку на стол, чувствуя, как губы сами растягиваются в дурацкой, счастливой улыбке.

— Отличный чай, — повторил я, глядя на Марию. — Правда. Спасибо.

Она зарделась ещё сильнее, но улыбнулась в ответ — открыто, светло.

Лана наклонилась и чмокнула меня в висок.

— Мой хороший, — прошептала она.

И я понял, что даже если я ничего не понимаю в этой жизни, в этом мире, в этих женщинах — сейчас мне всё нравится. Абсолютно всё. Главное…не доводить их до желания запереть меня где-нибудь.

Я вздохнул, чувствуя, как этот выдох собирает всю мою смелость в кулак. Идиллия была такой хрупкой, такой тёплой, что любое неосторожное слово могло разбить её вдребезги. Но молчать дальше было нельзя.

— Девушки, — начал я, глядя в кружку с чаем, потом перевёл взгляд на них. — Так… мы теперь вместе? Никто не ревнует? Никто не объявляет войну друг другу? Втроём?

Мария замерла. Её пальцы, сжимавшие кружку, побелели. Она медленно подняла на меня глаза, и в них мелькнуло что-то… хищное. Знакомое. Та самая вспышка, которая обычно предвещала бурю. Она прищурилась, глядя на Лану, и в этом взгляде читалась тысяча вопросов, сомнений, ревнивых подозрений.

— Конечно, коть, — промурлыкала Лана, даже не дрогнув. Она продолжала гладить мои волосы, и в её голосе не было ни капли напряжения. — Мы же умные девочки. Договоримся.

Я посмотрел на Марию. Ждал. Сердце колотилось где-то в горле.

— Угу, — выдавила она. Коротко. Глухо. Ни да, ни нет.

Я встал. Подошёл к Марии. Она подняла на меня удивлённые глаза — в них плескалась растерянность, страх, надежда. Я взял её лицо в ладони и поцеловал.

Она поддалась сразу. Её губы ответили — неуверенно сначала, потом смелее. Моя рука скользнула под халат, нашла её киску — влажную, горячую, уже готовую. Я начал ласкать, медленно, нажимая на клитор, чувствуя, как она вздрагивает, как дыхание сбивается.

— Да, Рооб, — выдохнула она мне в рот, и этот стон был слаще любого чая.

Я оторвался на секунду, заглянул в её зеленые глаза, подёрнутые поволокой.

— Что? Ты не уверенно ответила. Сомневаешься?

— Нет. Всё хорошо. Ммм… — она раздвинула ноги шире, прижимаясь к моей руке. — Ты… снова хочешь?

Вместо ответа я закрыл глаза и снова поцеловал её. Глубоко, медленно, чувствуя, как она тает в моих руках.

Лана встала со своего места. Я почувствовал, как её руки легли мне на пояс, как ловко и привычно она расстегнула пуговицу на брюках, потянула ширинку вниз. Ткань скользнула по бёдрам, и я остался в одних трусах.

Лана опустилась на колени. Прямо здесь, у стола. Её белоснежные волосы рассыпались по плечам, алые глаза смотрели снизу вверх с хищным блеском. Она стянула трусы, освобождая член — он уже был твёрдым, готовым.

Она взяла его в рот. Медленно, смакуя, обвела головку языком, потом впустила глубже. Чмоканье было громким, нарочитым — она специально не сдерживалась, чтобы Мария слышала каждый звук. Её щёки втягивались, когда она насаживалась глубже, почти до упора, и горло сжималось вокруг головки. Она делала это красиво, профессионально, с полной отдачей, глядя на меня снизу вверх и явно наслаждаясь произведённым эффектом.

Мария, всё ещё в моих руках, замерла, чувствуя, как член пульсирует в горле Ланы, как мои руки на мгновение сжались сильнее от удовольствия. Она смотрела на нас расширенными глазами, и в этом взгляде было уже не ревность — только жадное любопытство и разгорающееся желание.

Лана медленно, смакуя каждое движение, вытащила член изо рта. Тёплая слюна соединяла её губы с головкой тонкой ниточкой, которая оборвалась, когда она отстранилась. Её руки потянулись к пуговицам моей рубашки, которую она так и носила на голое тело. Одна за другой пуговицы выскользнули из петель, и рубашка распахнулась, открывая её грудь — полную, упругую, с торчащими розовыми сосками.

Она зажала член между грудей, сдавила их, создавая тёплый, мягкий туннель. И начала двигаться. Вверх-вниз, вверх-вниз. Головка то появлялась из этого сладкого плена, то снова скрывалась, скользя по нежной коже. Лана смотрела мне в глаза, и в её взгляде горело торжество — она знала, как это заводит.

Мария встала. Её руки дрожали, когда она сбрасывала халат с плеч. Ткань упала на пол, оставляя её полностью обнажённой. Она опустилась на колени рядом с Ланой — неуверенно, но с решимостью в глазах.

Лана прекратила движение. Разжала груди, освобождая член, и перевела взгляд на Марию.

— Давай, — кивнула она. — Попробуй.

Мария наклонилась. Сначала робко, как в первый раз, но уже смелее. Она взяла член в рот, и Лана тут же склонилась ниже, беря в рот мои яички. Её язык ласкал их — нежно, влажно, с явным удовольствием.

Я стоял, чувствуя, как две пары губ работают в унисон. Мария сосала — старательно, втягивая щёки, пытаясь повторить то, что делала Лана. У неё получалось всё лучше. А Лана вылизывала яйца, временами поднимаясь выше, чтобы лизнуть член у основания, пока Мария брала головку.

Мои руки легли им на головы. Я гладил белоснежные волосы Ланы, путался в кроваво-рыжих прядях Марии. И чувствовал себя… богом. Самым счастливым богом во всех мирах.

— Любишь, когда мы хорошие? — спросила Лана, отрываясь от своего занятия. Её глаза сияли.

Мария замерла. Замерла с членом во рту, не двигаясь, и подняла на меня глаза. В её зеленых глазах плескалась такая надежда, такое желание услышать правильный ответ, что у меня сердце сжалось.

— Люблю, — сказал я тихо, но твёрдо. И погладил её по щеке.

Она улыбнулась — с членом во рту это выглядело забавно и трогательно одновременно. А потом вытащила его, облизнула губы.

— Идём, — сказала она и потянула меня за руку к кровати.

Я лёг на спину, на мягкие подушки, всё ещё пахнущие нашими телами. Мария устроилась у моего паха — удобно, словно всю жизнь только этим и занималась. Она взяла член в рот и начала сосать. Медленно, смакуя, наслаждаясь. Она облизывала головку, проводила языком по стволу, брала в рот и выпускала, дразня. Она явно кайфовала от процесса.

Лана легла рядом. Прижалась своим телом к моему боку, положила голову мне на плечо. Моя рука сама потянулась к её груди — я мял её, играл с соском, чувствуя, как она довольно выгибается.

Я смотрел, как Мария сосёт. Видел, как старательно движется её голова, как втягиваются щёки, как блестят её глаза. Член пульсировал от каждого движения её губ, и это было невероятно.

— Кайфуй, — прошептала Лана мне на ухо, чуть прикусывая мочку. — Не о чем не думай. Мы твои.

Я выдохнул, закрывая глаза, и позволил себе просто быть. Быть здесь. Быть с ними. Быть счастливым.

Лана скользнула ниже, её тело тёплой волной проехалось по моему боку, и через секунду я почувствовал, как её губы сомкнулись на моих яйцах. Она втянула их в рот — сначала одно, потом другое, осторожно, нежно, языком обводя каждый миллиметр. А Мария продолжала сосать член, не останавливаясь, и теперь они работали в унисон — Мария сверху, Лана снизу, и их языки встречались на чувствительной коже.

Я лежал с закрытыми глазами, и мир сузился до ощущений. Тепло. Влажность. Два языка, два рта, два дыхания, сливающихся в один ритм. Мария вбирала член глубоко, до самого горла, и я чувствовал, как её слюна стекает по стволу вниз, прямо на язык Ланы. Лана ловила её, вылизывала основание, яйца, промежность, и эти движения были такими синхронными, будто они репетировали это сотни раз.

Где-то внизу живота начало подпирать. Тяжело, горячо, неудержимо. Тёплая волна поднималась от самых пяток, собиралась в клубок в паху и требовала выхода. Я зашипел сквозь зубы, пальцы вцепились в простыни.

— Девочки… я…

Но они не остановились. Наоборот — ускорились. Мария задвигала ртом быстрее, Лана ещё активнее заработала языком, и этот двойной натиск снёс все барьеры.

Я кончил. Волной, взрывом, фейерверком. Сперма выплеснулась в рот Марии, но она не отстранилась — продолжала сосать, глотать, вылизывать. Лана тоже не останавливалась — её язык массировал яйца, ловил капли, стекающие по члену. Они дрочили меня ртами, не давая опомниться, и вторая волна накрыла почти сразу — слабее, но всё равно до дрожи.

Я испытал что-то невероятное. Не просто оргазм — растворение. Потерю границ собственного тела. Я не знал, где заканчиваюсь я и начинаются они. Всё было тёплым, влажным, живым и бесконечно приятным.

Когда я открыл глаза, картина передо мной была достойна кисти безумного художника.

Лана и Мария сидели рядом на кровати, и обе были в моей сперме. Лана — с довольной, сытой улыбкой, размазывающая белую жидкость по подбородку. Её белоснежные волосы — в нескольких местах слиплись от попавших на них капель. Мария — растерянная, с широко открытыми глазами, с прядью волос, измазанной у самого виска, со спермой на щеке и губах. Она не знала, что делать — вытираться или замереть, и от этого выглядела ещё трогательнее.

Лана, не обращая внимания на всё это, снова наклонилась к моему члену и продолжила сосать. Медленно, смакуя, собирая остатки. Мария смотрела на неё, потом на меня, и в её глазах читалась полная растерянность — она не понимала, как ей вести себя в этой ситуации, но явно хотела быть частью процесса.

Я откинулся на подушки, чувствуя, как по телу разливается тяжелая, сладкая истома. Губы сами растянулись в блаженной улыбке.

Какой же кайф.