Любовь, рожденная в аду

27

Полутёмный неф заброшенной церкви на окраине Белла Веры пах солью и воском.

Ветер прошивал трещины в витражах, шуршал по каменным фрескам, где ангелы давно утратили лица.

Валентина вышла из сумрака боковой двери одна — по условиям встречи. Телефон и «стрекозу»-маячок она оставила в свинцовом ящике у входа: «никакой связи» — так требовал человек, чьё имя было не именем, а практически приговором для ее врагов.

Он уже был здесь.

Высокая, спортивного телосложения тень отделилась от колонны и шагнула в круг света. Кожаный капюшон затягивал голову, плотная маска закрывала рот и скулы; на руках — тонкие перчатки. Ни одной лишней детали. Только голос — ровный, низкий, будто подслушанный ночью у моря.

— Добрый вечер, донна Санторелли.

— Gost, — сказала Валентина. — Или у вас сегодня другое имя?

— Имена — для тех, кто живёт на виду, — едва заметная усмешка криво тронула край чёрной ткани. — Я живу в задачах.

Она поймала себя на странном: в груди коротко дрогнуло, как от далёкого удара сердца. Смутное дежавю — запах сухого табака, манера ставить стопу носком вперёд, пауза перед каждым важным словом. Память выдвинула картинку — белая простыня, горячее плечо, смех в темноте много лет назад. Ночь, после которой Матео пришёл с кольцом и охраной. «Он погиб в море», — сказали ей потом. И она научилась не дышать этим воспоминанием.

— Покажите лицо, — спокойно попросила она, хотя внутри что-то натянулось до боли. — И снимите платок.

— Когда найду вашу дочь — вы увидите моё лицо, — мягко, почти вежливо ответил опасный незнакомец. — Только в этом случае.

— Меня не устраивают сделки вслепую.

— А меня — истерики власти, — он не повысил голоса. — Поэтому мы встречаемся здесь, а не у вас в салоне с тремя камерами и микрофоном в вазе.

Тишина под куполом стала гуще. Валентина кивнула. Ладонь незаметно сжалась.

— Слушаю условия, — сказала она. — И ваши вопросы.

— Вопросы сначала, — отозвался он. — Кто последний видел Джулию живой? Время, координаты, свидетели, камеры, заправки. Полный список тех, кто знал про её привычку уходить одной. Не «все» — поимённо. Кто из них внезапно стал недоступен. Охрана на воротах, механик, официантка в баре у набережной, девушка с пирса, которая любила фотографировать мотоциклы. Дальше: в каких аптеках последние две недели продавались партии кетамина и мидазолама. Кто из ваших полицейских источников отчитывался «слишком быстро». Имя того, кто вас боится больше всех — он ошибается чаще других.

Он говорил — и она слушала, уже подставляя под каждый пункт знакомые лица. Нити тянулись к тем, кого она когда-то пожалела, кого прикрыла, кому позволила лишнее. Взгляд Валентины остекленел — не холодом, концентрацией. Она кивала, как генерал, чьи батальоны идут в ночь.

— Условия? — спросила тихо, стараясь не выдать безумной надежды, охватившей ее полностью.

— Доступ ко всем вашим камерам и тем, к которым у вас «нет доступа, но есть ключи». Коридор в порту и на аэродроме — без досмотра в обе стороны, разово. Право глушить вашу связь, если это понадобится. И тишина. Никто из ваших не идёт за мной по следу. Никто не пытается «подсадить» мне хвост или метку. Я работаю один.

— Цена?

— Результат, — в голосе не было улыбки, но было удовольствие от собственной формулировки. — Вы платите только за то, что видите. Но есть ещё одно.

Он сделал шаг ближе. Запах табака резанул память так остро, что Валентина впервые за много лет едва заметно качнулась. Он продолжил, будто не заметив:

— Я знаю, донна, что вы собираете досье на всех, кто входит в ваш круг тени. На всех. — Он наклонил голову. — Если я узнаю, что вы решили выяснить, кто я, — я найду вашу дочь. И брошу её на произвол судьбы там, где она будет дышать. Где её смогут найти — но не вы. Поняли?

Слова вошли как лезвие. Валентина не опустила взгляд. Она родилась, чтобы выдерживать угрозы. Но в этих — не было показухи. Только арифметика.

— Я поняла, — сказала она. — И всё равно хочу знать, почему мне кажется, что мы встречались.

— Интуиция делает вас живой, — ответил он. — Не убивайте её любопытством.

Он выдвинул чёрный конверт. Внутри — карта побережья с двумя отметками, распечатка с логами камер и список адресов без пояснений.

— Здесь — нули, — коротко. — Места, где записи «случайно» пропали. Значит, их забрали не ваши и не полиция. Значит, игрок старше и осторожнее. Либо тот, кто привык забирать людей без шума.

— Кастелло? Кто-то из клана Лодзи? Или в наши края снова занесло якудзу, а я об этом не осведомлена?— тихо.

Он не ответил сразу. Поднял взгляд — и в паузе Валентина услышала свой собственный пульс.

— Я не отвечаю на вопросы, на которые нет фактов, — сказал наконец. — И не продаю вам надежду. Я продаю вам шанс. Если готовы — в полночь ваши люди закроют две линии: порт и северный тоннель. Без фанфар. Без крови. Если кто-то стрельнёт — я ухожу.

— Готова, — отрезала она.

— Хорошо. Тогда ещё одно правило, — он сделал едва заметный шаг, и из-под капюшона в темноте блеснуло что-то острое — не оружие, блеск взгляда. — Если я скажу «стоять» — вы стоите. Если скажу «не смотреть» — вы закрываете глаза. Даже если рядом будет ваша дочь. Особенно если рядом будет ваша дочь.

Она молчала секунду. Две. Три. Потом кивнула.

— Когда она будет у меня — вы узнаете первой, — добавил он. — Я позвоню не вам. Слуге на кухне. Его зовут Марко. Он не предаст. Не спрашивайте, откуда я знаю.

Валентина вздрогнула не из-за слуги. Из-за знания. Из-за того, как легко он ходит по её дому, не вступая на мрамор.

— Вы всё предусмотрели, — сказала она. — Кроме одного.

— И чего же?

Она почти улыбнулась — по-женски, хищно и горько.

— Если вы подведёте меня, — её голос стал шёлком поверх стали, — я найду вас даже в аду.

— Тогда старайтесь молиться, чтобы я не подвёл, — мягко ответил он.

Он уже разворачивался к тени, когда остановился, будто вспомнив чужую фразу. Повернул голову, и голос на долю секунды стал другим — не чужим, знакомым до боли:

— Не носите красное, когда море злится. Плохая примета, донна.

Она едва заметно сжала пальцы. Флешбек взрезал ее нервы.

…На пирсе, где чайки орали над водой. «Не носи красное, Вали. Море ревнует».

— Вы… — начала она, но он уже скользнул в темноту.

— В полночь, — бросил голос из арки. — И помните про любопытство.

Шаги растворились. Полыхнул сквозняк, качнув огарки свечей у икон.

Валентина осталась одна — с чёрным конвертом, с фотографией на экране: белая форма частной школы, острый взгляд подростка и первый, ещё смешной мотоцикл. «Какая ты счастливая…» — шепнула она губами, которых никто не увидит дрожащими.

Она позволила себе одну короткую слабость — приложила ладонь к стеклу, к внимательным детским глазам. Потом убрала руку, вытерла влагу с ресниц и вернулась к стали.

— В полночь, — сказала она пустому нефу. — И если это ты… живой или мёртвый… — она не договорила. В её мире фразы с именами — как выстрелы. Их не тратят впустую.

Снаружи загудел мотор, где-то внизу гавкнула собака. Город ждал приказов. А под куполом древней церкви Валентина впервые за долгое время ощутила не страх — азарт. Кого бы ни привела ей ночь — эта охота будет личной.