Любовь, рожденная в аду

70

Пока на большой земле идет война, временно лишенная его участия, сердце Кея разрывается на части.

Он знает, что ему станет легче, стоит уйти отсюда… но словно тяжелая цепь держит его прикованным именно здесь, где он – пора уже признаться себе – был абсолютно счастлив столь недолгое время.

Эти осколки воспоминаний лишают его сил, власти, ледяного контроля.

Но именно после визита на свой остров, спуска в этот подвал, где иногда мелькает фантомный отпечаток ее тени в белой рубашке, дает ему нелогично правильные силы двигаться дальше.

Кей не может сказать себе в голос, что попал и, похоже, просто пропал. Но сознание знает за него, выжигая изнутри.

Невидимые стальные решетки сгибаются вокруг.

Впервые его некогда правильный мир сокрушен до руин.

Время течет, не останавливаясь.

После колен, после пустой комнаты, после той тишины, что давила на виски, Кей наконец встаёт. Не резко — медленно, словно тело не слушается. Он вытирает пальцами кровь с костяшек, видит, что она размазывается по коже. И хрипло усмехается:

— Смешно. Я могу сломать кого угодно… кроме себя.

И вот тут его накрывает вторая волна — ярость.

Не на Джулию с ее матерью, не на сестру и не на совет, который медленно отворачивается от него. Проигравших списывают со счетов быстро.

Ярость - на себя.

Он подходит к зеркалу в ванной. Снова воспоминания не оставляют шанса.

Призрак Джули в белой рубашке поверх обнаженного тела снова здесь.

Она смотрит на него через зеркало.

« Что показывают интересного?» — спрашивает Кей низким голосом, и внутри расцветает отравленный бутон черной, абсолютной власти.

Тишина. Затем она говорит — и это переломный момент.

«Кажется, я не знаю, кто я теперь.»

Момент, которого он ждал с первого дня. Тот самый слом.

«Тебе не нужно знать. Просто принять…»

Ее образ тает, словно смывает волна.

Кей наклоняется ближе. Его лицо — безупречное, сильное, хищное — теперь дрожит, будто в трещинах. И он видит не мужчину, а…

Того, кто позволил женщине уйти.

Того, кто провалился.

Того, кто позволил себе почувствовать.

Он ударяет кулаком по зеркалу.

Стекло трескается, расползается, но не разбивается полностью.

Осколки отражают его лицо — разорванное на куски.

Эти куски — символ того, что происходит внутри. Чужой оскал попавшего в западню хищника. От его имени до сих пор застывают враги, им пугают непослушных детей.

— Ты слаб, Кейро.

— Ты дал ей власть над собой, даже удерживая в цепях.

— Ты дал ей уйти.

— Ты… ты без нее уже никто.

Эти слова — как ржавый крюк глубоко под кожей.

Он ненавидит их. И ненавидит себя за то, что они стали правдой.

Быстро поднимается наверх. На море шторм. На горизонте полыхают молнии. Идеальный порядок его рабочего кабинета кажется издевкой.

Он хватает стул, со всего размаху швыряет его в стену.

Ваза летит вслед.

Папки со стола — в пол.

Он крушит всё, что попадётся под руку, потому что единственное, чего он хочет разрушить — недоступно.

Тебя нет здесь.

И он от этого теряет контроль ещё сильнее.

Потом резко останавливается.

Стоит среди осколков, бумаги, обломков дерева.

Дыхание рваное.

На лице — ни капли эмоций, но внутри…

Внутри полыхает пожар, который сжирает остатки его уверенности.

И тут приходит самая страшная мысль.

Она была не вещью.

Не собственностью.

Не объектом.

ОНА БЫЛА МОЕЙ СЛАБОСТЬЮ.

Он падает на диван, закидывает голову назад, закрывает глаза ладонями — и впервые позволяет себе сорваться. Бесшумно. Без слёз. Сдавленным, едва слышным, почти звериным звуком, которого он никогда не издал бы при свидетелях.

Это не плач.

Это ломка.

Его психика пытается удержать привычный мир, но тот трещит по швам.

Впервые он не знает, куда заведет эта война, пока еще без крови… но никто и ничто уже не в силах остановить женщину, которая задалась целью его уничтожить.

И которую он даже не вправе остановить после того, что с ней сделал.