Любовь, рожденная в аду

83

Зал был старый.

Не потому, что стены обветшали — наоборот, камень был вычищен до холодного блеска.

Старым было право, по которому здесь собирались.

Старым был воздух, пропитанный дымом, кровью и сделками, заключёнными без свидетелей.

Длинный стол.

Тяжёлый, как приговор.

Мужчины сидели по обе стороны — доны, консильери, наследники. Чёрные костюмы, кольца, взгляды, в которых не было любопытства — только оценка.

Здесь не смотрели кто ты. Здесь смотрели сколько ты стоишь и сколько за тебя заплатят.

Когда вошла Джулия, разговоры не стихли сразу.

Они затихали волной — от ближних к дальним.

Она шла одна.

Без Валентины.

Без руки матери на локте.

Без щита.

Только прямая спина.

Чёрное платье без украшений.

И взгляд, от которого не хотелось шутить.

Арс шёл на полшага позади. Не как охрана — как тень, которой позволено быть рядом.

— Садитесь, синьора Санторелли, — сказал старый дон Гритти с севера. Его голос был вежлив. Слишком вежлив.

Джулия не села сразу.

Она оглядела зал. Медленно.

Запоминала лица.

Фиксировала тех, кто отводил глаза.

И тех, кто смотрел слишком прямо.

— Моя мать должна была быть здесь, — сказала она спокойно. — Но её нет. Поэтому говорить буду я.

- Примите наши соболезнования. Ваша мать была достойной женщиной…

Джулия даже не посмотрела на говорившего.

- Пока она не объявлена погибшей, я запрещаю говорить о ней в прошедшем времени. Приступим, или будете возражать?

Никто не возразил.

Это был первый знак.

Её приняли.

Совет пошёл по кругу — формально. Слова о балансе, стабильности, о том, что «смерть — трагедия», но «бизнес не может ждать». Они говорили осторожно, проверяя почву.

- Дона Кастелло нет с нами, не так ли? – свела брови Санторелли. – Почему?

Тишина.

- Вы знаете ответы. Сальваторе предал законы чести, а Кастелло с легкой руки объединился с ним, чтобы и дальше воевать с женщиной. Это правильный выбор.

И потом — это случилось.

Консильери из южной ветви, сухой мужчина с острыми чертами лица, наклонился вперёд. Он улыбался — не губами, глазами.

— Разрешите вопрос, — сказал он. — Чисто для ясности.

Джулия посмотрела на него.

— Говорите.

— Ходят слухи… — он сделал паузу, наслаждаясь тишиной, — что дон Кастелло уже… как бы это сказать… победил вас. — Он развёл руками. — В политическом и… личном смысле.

В зале кто-то кашлянул.

Кто-то напрягся.

Кто-то улыбнулся.

Слухи были беспощадны. И он знал, что делает.

Джулия не изменилась в лице.

Она медленно достала пистолет.

Это произошло так спокойно, что сначала никто не понял, что именно происходит. Без суеты. Без резкости. Как человек, который знает — ему не помешают.

Выстрел прозвучал коротко. Глухо.

Пуля прошла впритирку — сорвала край уха консильери, ударилась в камень за его спиной.

Крик был не мужской.

Он был животный.

Мужчина упал со стула, зажимая голову, кровь стекала между пальцами.

Зал взорвался шумом — кто-то вскочил, кто-то схватился за оружие, кто-то закричал «Стой!»

— СИДЕТЬ, — сказала Джулия.

Голос был тихий.

Но в нём было больше власти, чем в криках.

Она подошла к упавшему. Медленно. Каблуки стучали по камню, как отсчёт.

— По-твоему, — сказала она, глядя сверху вниз, — если в меня тыкали членом, я стала глупее? Или недостойнее?

Она наклонилась чуть ближе.

— Отвечай.

Мужчина дрожал.

Кровь была на костюме, на полу, на его руках.

— Ты… ты с ума сошла… — выдавил он.

Она выпрямилась.

— Оглох? — спросила она ровно. — Доктора вызвать?

Пауза.

— Нет?

Она посмотрела по сторонам — на доннов, на консильери, на тех, кто секунду назад наслаждался слухами.

— Тогда молись своему богу, — сказала она. — Чтобы я не объявила ныне захворавшему и пропустившему совет дону Альмаре вендетту. За твоё скотское поведение.

В зале стояла тишина, в которой слышно было, как капает кровь.

Мужчина вдруг всхлипнул.

— Простите… — прошептал он. — Я… я прошу прощения, донна Санторелли.

Он не смотрел на неё. Он смотрел в пол.

И это было важнее любых слов.

Старый дон с севера медленно поднялся.

— Достаточно, — сказал он. — Вопрос закрыт.

Он посмотрел на Джулию.

— Совет понял вас.

И они действительно поняли.

Не потому что она стреляла.

А потому что она не дрогнула.

Джулия убрала пистолет.

— Я здесь не для того, чтобы доказывать свою чистоту, — сказала она. — Я здесь, чтобы напомнить: меня нельзя трогать. Ни слухами. Ни руками. Ни словами.

Она обвела зал взглядом.

— Кто хочет проверить — следующий.

Никто не ответил.

Совет продолжился.

Но это была уже другая партия.

И имя Джулии Санторелли в тот день перестало звучать как имя женщины.

Оно стало звучать как предупреждение.