Любовь, рожденная в аду

3

Раннее утро прогоняет холод ночи. Белла Вера просыпается.

Город за спиной Джулии, правящей своей крутой стальной колесницей, оживает — с запахом кофе, со звоном колокольчиков у булочной, с женским смехом из открытых окон.

Белла Вера не спешит. Белла Вера терпит.

Джулия въезжает во двор родовой виллы, уже окрашенной лучами взошедшего солнца Шлем под мышкой, мотор глохнет. Оставив своего хищника отдыхать до вечера, девушка ловко взбегает по ступеням.

Прислуга еще не встала. Все спят.

Двери скрипят по-старому. Каменный пол приятно холодит ступни.

Она идёт в гостиную, стягивая кожаную куртку. Хочется вина. Хорошего. Красного.

В углу — полка. Бутылка Кьянти Классико. Она тянется за ней…

И замирает.

Полумрак. Занавески едва дрожат от сквозняка.

На диване — силуэт. Женский. Величественный.

Глаза сверкают в полутени, как у пантеры.

Донна Валентина Санторелли. Мама. Самая влиятельная и опасная женщина во всей Сицилии.

Сидит прямо, будто и не спала. Или — вовсе не ложилась.

На ней — темно-зелёное платье, на пальце — фамильное кольцо с рубином, темные волосы уложены в высокую прическу. Пальцы задумчиво перебирают крест с такими же рубинами на шее – символ власти. Лицо без единой морщины, несмотря на возраст, поражает своей классической красотой. Истинный потомок дочерей Древнего Рима.

Женщина, чья власть тянется глубже, чем ветви и корни олив.

Джулия поневоле расправляет плечи, прикусив язык. Хочется по привычке извиниться за то, что вернулась под утро, но уроки матери она усвоила прекрасно: не извиняться. Не оправдываться. Власть не терпит слабости.

— Наливай, — говорит спокойно Валентина, потрепав за ухом сфинкса Мессалу.

Джулия кивает. Она благодарна матери за то, что та ее не распекает за ночной побег. Наполняет бокал вином и смотрит на королеву мафии, но та лишь устало кивает на пустой бокал на столике.

Пауза. Взгляд донны сосредоточен и серьезен.

— Садись, дочь. У нас важный разговор.

Джулия делает глоток. Руки слегка дрожат. То ли от волнения, то ли от вибрации байка. Почти незаметно.

Но мать видит всё.

Молодая наследница клана садится напротив, в мягкое кожаное кресло.

Бокал касается губ, но вино не спасает от сухости в горле.

— Встреча прошла этой ночью, да? — спрашивает она, хотя знает ответ.

Молчание.

Оно длится ровно столько, чтобы нервы начали тянуться, как струны. Валентина не спешит. Она смотрит на дочь задумчиво, будто оценивая и взвешивая что-то в голове.

- Ты знаешь о семье Кастелло, Джули? Я рассказывала тебе о них. Ровно столько, сколько тебе полагается знать, до этого момента. Ситуация на нашем олимпе всегда меняется очень резко.

— Отец… — тихо говорит Джулия. — Он вёл с ними войну. Лично. Кровь за кровь. За каждую улицу, за каждый порт…

— И за каждого мёртвого, — добавляет донна Валентина. — Я знаю. Я хоронила их. Я плакала с их вдовами и дочерями. И делала все, чтобы они ни в чем не нуждались, и их никогда больше не коснулись руки Кастелло.

Джулия опускает взгляд. Её голос срывается:

— Потом ты… ты сумела остановить это. Холодная война – не перемирие, но это было твоим самым разумным решением. Границы, прописанные кровью. Этот договор прозвали «кровавое перемирие». Мы жили…

— Мы ждали, — перебивает мать. — Ждали смерти. Потому что этим договором мы дали друг дугу передышку восстановить силы и усилить власть, привлечь как можно больше союзников, чтобы однажды снова принять бой.

Песня асфальта, убегающего из-под колес байка, ветер свободы, ночь, которая наполняла Джули силой… все теперь кажется чем-то чужим. Мать серьезна и сосредоточенна. В воздухе – напряжение.

Оно ломает воздух, как стекло.

— Антонио Кастелло мертв, — произносит Джулия, чтобы разрядить обстановку… или услышать, что теперь часть их проблем решена.

— Да, — отвечает Валентина, и в её голосе нет ни радости, ни скорби.

— Но не так давно вступил на престол дона его сын… Кайро, — выдыхает Джулия, как яд. — Кей.

Она поднимает глаза, и в них — тревога. Жгучая, колющая.

— Все говорят… Он зверь. Ему мало денег. Ему нужно… всё. Он хочет продолжить войну. Он жаждет крови.

Валентина кивает. Медленно.

— Хочет. Но не сразу. Перед смертью Антонио… оставил одно условие. Последнее желание.

Она делает паузу, будто проверяя дочь взглядом.

Потом — бросает слова, как ножи:

— Он хотел, чтобы мы объединились. Чтобы кланы перестали убивать друг друга.

— Что? — Джулия подаётся вперёд. — О чём ты? Переговоры не принесли результата. Он прострелил нашему амбассадору колено!

Мать смотрит прямо. Жёстко. Без намёка на колебание.

— Ты и Кайро Кастелло.

— Что? — Джулия встаёт. Бокал звенит, она едва не роняет его. — Нет. Нет, ты…

— Это единственный шанс. — Голос Валентины — как камень. — Белла Вера на грани. Мы на грани. Если ты скажешь "нет" — он не будет ждать. Война начнётся этой же весной.

Джулия будто замирает.

В груди — лязг. В голове — пустота.

Она чувствует, как сердце давит грудную клетку изнутри. Протест замирает на губах, первая мысль – самая верная и острая.

Моя свобода. Мои горы. Мой ветер. Мой мотор. Мой трон, к которому мать готовила меня со дня смерти отца. И мне придется все это потерять? Стать женой этого монстра, за которым кровавый след, и говорят, он вообще не умеет чувствовать?

Я — дикая, а меня хотят привязать к самому холодному врагу. Бросить на растерзание, потому что не хотят искать способ остановить войну иначе.

Она смотрит на мать.

Валентина не отводит глаз.

И в этот миг Джулия понимает: это не просьба.

Это приказ, обёрнутый в шелк, но с остриём внутри.