Любовь, рожденная в аду

36

Он покинул ее камеру заточения, когда получил от пленницы все, что требовала его темная сущность, без исключения.

По сути, она была единственной, ко го он мог сломать не болью, а удовольствием. И новый опыт ломки ему понравился.

Он дождался, пока она уснет. Убедился при этом, что точно не потеряла сознание. В теле бурлила кровь, сознание тонуло в эйфории. Кей не был уверен, что сможет вовремя остановиться, если не покинет ее подвал.

Или в том, что справится с чем-то незнакомым ему прежде.

С тем, что заставило его расстегнуть цепи на руках спящей Джулии. Нахмуриться при виде полос. Не потому, что сжалился. Только потому, что он хотел видеть ее в цепях постоянно, а травмы могли воспрепятствовать этому намерению. Или он просто не заметил секундной растерянности, когда одевался и осматривал ее запястья?

Сон не шел. Тьма внутри бушевала, наполняя тело энергией, которая могла сдвинуть земную ось, если бы он сейчас этого захотел.

Оставив ее одну, закрыв двери подвала на цифровые замки, Кей устроился в кресле у окна.

В руке — бокал с янтарным виски, в котором отражался тусклый свет лампы. Напиток был густым, вязким, как сама ночь, и горечь его жгла горло, усиливая энергию теплом.

…Она уснула сном младенца после всего, что он с ней сотворил. Слишком тихо для такой дерзкой девчонки, которая ещё вчера бросала в него искры из своих зелёных глаз. Сейчас она спала — уставшая, разбитая, с красными следами его пальцев на коже.

Пусть спит, пока есть такая возможность. Завтра для нее начнется ад. Сегодня была всего лишь прелюдия.

Кей поднял бокал и чуть усмехнулся.

Она ненавидит его. И будет ненавидеть ещё сильнее. Но её тело уже предало её.

Виски плавно растекался теплом, но в голове было холодно. Он вспоминал, как она дрожала, как кусала губы, стараясь не стонать. Как сжимала руки, когда он рвал с неё последние остатки воли. Как пыталась держаться — и всё равно сорвалась, отдавшись оргазму, которого так боялась.

— Глупая девочка… — почти беззвучно произнёс он, глядя на золотистые блики в бокале.

Это было его оружие. Не плеть. Не цепи. А он сам. Его тело, его власть, его безжалостное умение доводить женщину до точки, где она забывает о гордости.

Но в груди всё равно шевелилось что-то опасное. Желание — не просто физическое. Одержимость. Он хотел, чтобы она принадлежала ему не только телом, но и сердцем. Чтобы однажды она сама посмотрела в его глаза и сказала: «Да, я твоя».

Только тогда она получит свободу, и он выбросит ее, как использованный материал.

И всё же Кей знал: это не будет просто.

Джулия Санторелли — дочь клана, наследница крови и смерти. В её взгляде сидел тот же вызов, что когда-то в глазах его отца, когда тот стоял перед врагами. Упрямство текло у неё в жилах вместе с кровью.

Он пил медленно, смакуя каждую каплю. Виски пах дымом, напоминал о доме, где его с детства учили одному правилу: жалость — это слабость.

Кей сжал бокал так сильно, что стекло чуть не треснуло.

«Я не имею права на жалость. Даже к ней. Особенно к ней.»

Но картинка перед глазами всплывала сама: её тело на простынях, волосы, рассыпанные по подушке, губы приоткрытые от усталости. Она выглядела такой… живой. Настоящей. Даже во сне она оставалась вызовом.

И он хотел её снова.

Прямо сейчас.

Но Кей откинулся в кресле и заставил себя замереть. Нет. Слишком рано. Слишком просто будет снова сорвать её крик. Джулию нужно ломать постепенно, методично, так, чтобы каждая трещина в её рвалась с оглушающим треском. Чтобы каждое утро она просыпалась с мыслью, что выхода нет.

— Ты станешь моей. Не потому, что я тебя взял. А потому что у тебя не останется ничего, кроме меня, — шепнул он в темноту.

Ветер шевельнул шторы. Где-то вдалеке за окном шумело море, и этот звук казался ему предвестием — таким же неумолимым, как его собственные решения.

Кей допил виски до дна, поставил бокал на стол и ещё раз взглянул на экран. Там, в полумраке, лежала его пленница. Его враг. Его будущая рабыня. Ни в какой другой роли он ее сейчас не видел.

Кастелло поднялся. Подошёл ближе. Дотронулся до ее тела на экране пальцами, осторожно, почти нежно — и тут же усмехнулся, отдёрнув руку.

Нежность? Для неё? Нет. Только власть. Только правила.

— Спи, жёнушка, — тихо сказал он. — Утро будет хуже ночи.

И в его глазах сверкнуло то самое тёмное пламя, от которого у любого нормального человека кровь стыла бы в жилах.