Любовь, рожденная в аду

28

Кей

Она дрожит, но не рвётся прочь. Плачет, но не молчит.

Он чувствовал — не страх. Не злорадство. Вместо этого – ничем не объяснимую гордость.

В его мире ломались самые стойкие. Ему даже не надо было для этого говорить или угрожать – сам факт того, что они попадали в ловушку Кайро Кастелло, уже запускал в них программу слома и саморазрушения.

Но с этой дерзкой сучкой все наоборот.

Она не похожа ни на кого из них. Даже когда он ломает её — она держится. Это не слабость. Это — вызов. И это бесит.

Бесит до сжатых челюстей. До зуда в костяшках. До хруста в позвоночнике от напряжения.

Принцесса Санторелли оказалась не такая, как остальные. Они кричали. Они умоляли. А она — нет.

Восхищение поединком было сильным, но даже оно не могло погасить пламя мести.

Ты гордая, Джулия. Но я выжгу эту гордость. Осторожно. Методично. Каждый день — понемногу. До тех пор, пока не останется ничего, кроме послушания. И моей метки в твоём сердце.

Он прижимал ее к сетне, не давая шанса бежать. Говорил о предстоящих пытках так спокойно, словно хирург перед операцией.

Не из-за страсти. Из права. Он хотел, чтобы она знала: здесь нет компромиссов.

Только он. Его дыхание. Его приказы.

Ты будешь моей. Даже если тебе придётся сломаться — изнутри.

Джулия

- На колени, лицом в пол.

Она могла кричать и протестовать. Но нож так же протестующе уперся в ее лобок.

Она держалась, пока он резал на ней одежду. Даже выдохнула, когда он оставил ее в белье, словно в жалкой иллюзии контроля. Думала – это самое страшное.

Сознание еще не верило, что это не игра. Джулии проще было убедить себя в том, что ее напугают и отпустят. Так часто делала ее мать с теми, кто провинился, но не критично. И она даже пару раз использовала подобный прием.

Но ледяной приказ Кея разбивал розовые очки стеклами вовнутрь.

Джулия подчинилась. Дрогнула было, но нож красноречиво переместился к ее лицу.

Пол был холодным. Внутренний холод усиливал эту дрожь.

Я становлюсь на колени не потому, что он меня сломал. Я становлюсь, потому что стрелять с упора на коленях иногда куда точнее, чем стоя. Это не падение. Это отсрочка… его приговора.

Она не видела лица Кея. Слышала только его спокойное дыхание.

Цепь лязгнула, замыкаясь на лодыжке. Вторая — туже. Кольца в полу были не просто для устрашения — они давно ждали свою жертву. Её. Джулию.

Холод от металла пронзил до костей. Она вздрогнула, пыталась дёрнуть ногой — но свободы не было. Ни на миллиметр.

Кей встал, обошёл её кругом, будто изучая новый экспонат в музее жестокости. Джулия сжалась. Он не ушёл. Он просто выжидал. Наслаждался моментом, в котором она была полностью обезоружена.

Он опустился перед ней на корточки, и теперь их лица оказались почти на одном уровне.

Сначала она упрямо смотрела в сторону, зажмурившись, но его пальцы поймали её за подбородок. Костяшки давили. Он поднял её лицо вверх, заставляя смотреть в глаза.

— Ты больше не Джулия Санторелли, будущая королева Белла Веры, — произнёс он тихо. Голос был ровным. Спокойным. И от этого стало вдвойне страшнее. — Забудь, кто ты. Забудь, чья ты дочь. Забудь, где родилась. Забудь своё имя.

Её глаза заблестели, но не от ярости — от слёз. Джулия тряслась. Она ненавидела, что дрожит, ненавидела, что он это видит. Но тело предавало. Сердце колотилось, как пойманная птица, грудная клетка пылала от стыда, злости и страха.

Она не плакала при матери. Не плакала, когда враги клали головы у её ног. Но сейчас… сейчас эти слёзы предательски стекали по щекам.

— Тебе позволено будет дышать, когда я разрешу, — продолжил он. — Спать, когда прикажу. Еда — не право. Привилегия. И даже боль… — Он медленно провёл костяшками по её щеке. — Даже боль я буду дозировать.

Она попыталась отвернуться, но он крепче сжал челюсть.

— Ты ведь думала, что умеешь бороться, да? Что власть в крови делает тебя неуязвимой?

Она ничего не ответила. Губы дрожали. Сердце металось. Всё в ней выло: «Нет. Нет. Нет». Но голос будто исчез.

— Забудь о равных. Здесь нет равных. Ты — вещь. Поняла меня? Вещь, которую я сломаю. Медленно. Последовательно. Бесповоротно.

Каждое слово впивалось в неё, как игла. Вещь. Он смотрел в её глаза, не мигая, с какой-то хищной тишиной, словно наслаждался процессом — этим холодным подчинением.

Джулия молчала, но в ней кричал внутренний голос. «Бейся. Не дай ему. Он не победит. Ты — не вещь. Ты — Сицилия». Но даже этот голос звучал глухо, как издалека, как будто кто-то глушил его. Кей.

— Больно, страшно, противно? — Он склонил голову ближе. — Привыкай. Это не конец. Это даже не начало.

Он отпустил подбородок. Резко. Так, что шея дернулась назад. Затем встал, будто всё сказал. Но, уходя, бросил через плечо:

— У тебя будет имя. Твоё прежнее сгорело вместе с твоим домом. Теперь ты — просто… Шестнадцатая.

Джулия вжалась в цепи. Цифра. Не имя. Он стирал её. Он начал с тела, но теперь добирался до души.