Любовь, рожденная в аду

35

…Джулия открыла глаза и не сразу поняла, где находится.

Комната была наполнена все тем же призрачным холодным светом галогеновых ламп, и определить, сколько же она проспала – до утра или до наступления новой ночи не представлялось возможным.

Это была еще одна пытка, которая угрожала сломить ее за считанные дни: отобрать ощущение времени и пространства.

Знал ли об этом сам Кей Кастелло – сказать было трудно. В этот момент отчаявшейся пленнице самого опасного человека Италии казалось, что он ничего не делает случайно.

Запястья напомнили о себе саднящей болью. Джулия поднесла их к глазам, разглядывая красные полосы. Она не сразу поняла - её руки свободны. Цепей нет. Только шелковое покрывало, чуть сбившееся внизу, и…

Лучше бы она не просыпалась.

Девушка села на постели и зажмурилась — голова гудела от обрывков воспоминаний, от собственного бессилия и… от того, как она вчера потеряла контроль над собственным телом.

Можно было отрицать. Можно было говорить, что ей некуда было бежать от цепей и подвала, но…

Можно. Можно было бежать от себя самой. И нужно.

Обычно девушек накрывает волной стыда, но у наследницы Санторелли было иное ощущение: отчаяния, ярости и злости на саму себя. Она готовилась стать главой криминального престола и очень хорошо усвоила уроки – перекладывать ответственность на кого-то за свои поступки и эмоции, это путь к проигрышу.

Потому что еба**й Кей Кастелло не держал пистолет у ее виска в этот момент. Не угрозами забрал ее отклик. Она сама потеряла контроль там, где это казалось невозможным из-за вшитой в гены ненависти.

Почти рывком она стянула со стула белую рубашку, которую ей так великодушно выделил похититель, пальцы путались в пуговицах, но ее толкала вперед мысль о том, что Кастелло может зайти в любой момент и увидеть ее голой.

Тело немного расслабилось от условной брони из египетского хлопка с едва уловимым ароматом сандала и виски.

На столике у кровати стоял поднос. Завтрак — аккуратный, почти домашний, но странный: вместо вилок — только ложки.

Он знал?.. Знал, что наедине с собой, когда правила этикета никому на хрен не упали, она всегда ест ложками, потому что так вкуснее. Или прекрасно понимал, что в руках женщины из одного с ним мира – мира власти и крови – вилка может стать опасным оружием?

Кофе. Яйца-пашот, тонко нарезанные овощи, тост и джем. Сладости, к которым она редко прикасалась, но сейчас от одного запаха карамели и рома рот наполнился слюной.

Сердце болезненно сжалось — оттого, что он запомнил.

Чего Кастелло добивался этим – непонятно. Скорее всего пытался загнать ее в новую ловушку, где забота соседствует с жестокостью.

Джулия упала на подушки, закрыла лицо ладонями. Но воспоминания неумолимо нахлынули.

Тёплые, тяжёлые руки, которые не оставляли ей ни пространства, ни выбора.

Его дыхание у ее виска. Отравленные ядом власти и чувственности поцелуи.

То, как он вошёл в неё резко, будто отмечая право.

Боль, что смешалась с оглушающим жаром, пронзившим её до глубины, пробудившим внутри то, что она считала спящим, то, что просыпалось только под ее контролем и желанием.

Она пыталась оттолкнуть, когда он был близко, насколько хватало длины цепей. Пальцы царапали его плечи, не причиняя весомого вреда, но он лишь крепче прижимал её, заставляя принять.

И тело будто отправляло в нокаут разум, поднималось навстречу, пульсировало в такт его движениям. Каждый толчок отдавался внизу живота сладкой болью, губы сами находили воздух в коротких вскриках, стон становился молитвой одержимой похоти, хотя разум кричал: «Нет!»

Она ненавидела каждую секунду. Но ненависть растворялась, как яд в вине, в этом греховном, мучительном наслаждении, которое росло внутри. И чем сильнее она боролась, тем глубже падала в это сладостное отчаяние.

Теперь, сидя на кровати, она чувствовала, как тело снова откликается на эти адские флешбеки — дрожью под кожей, ненавистной пульсацией, предательской влажностью между бёдрами.

— Чёрт… — прошептала она, кусая губы до боли, тряся головой, словно мысли могли вылететь прочь от такого.

Ненависть к себе расправляла крылья.

Ненависть за то, что она не только помнит. А за то, что её воспоминания — не просто обида и унижение.

За то, что они пропитаны этим запретным, греховным привкусом, от которого невозможно избавиться.

Кея не было. В комнате витал его след — запах кожи, виски, его тепла. И это сводило её с ума больше всего.