Любовь, рожденная в аду

34

Валентина сидела в кресле у окна, поглаживая стеклянную ножку. Сам бокал вина так и остался нетронутым.

Тьма ночи вползала в комнату, и где-то на границе сна и яви самую влиятельную женщину Сицилии настигли воспоминания.

... Море было ласковым. Даже жар полуденного солнца на побережье казался ласкающиим теплом, оставляющим поцелуи на покрытой солью коже.

Она снова была девочкой — дерзкой, светлой, мечтающей о сцене.

Ее небольшой городок у моря ещё, возможно, помнит крестную мать Санторелли как игривую красавицу с длинными ногами и выгоревшими на солнце волосами. Ту, которая умерла быть разной, и никто не знал в каком своем образе она предстанет: дерзкой разбойницы или утонченной синьорины.

Многие считали, что Валия Гритти не от мира сего. Она не обращала внимания на пересуды. Она знала, кем хочет стать.

Актрисой.

Спустя семь лет она уже видела себя в зеркале гримёрки: густые чёрные волосы, глаза, в которых играло упрямство, но всё ещё горел тот самый огонь.

Ей казалось, так будет вечно. Вся жизнь впереди, всё будущее — блестящее, сияющее. Она мечтала не о власти, не о крови, а о светлой сцене, о том, как публика будет аплодировать, произнося её имя.

И рядом был он — Марко. Её Марко. Молодой, смуглый, с беззаботной улыбкой. Его руки пахли кожей и табаком, его голос был низким и тёплым. Он умел слушать её мечты и говорил:

— Ты родилась для сцены, Валентина. Я сделаю всё, чтобы ты сияла.

Они бежали по узким улочкам Неаполя, смеялись, прятались от дождя в полутёмных арках. Валентина помнила, как он целовал её, дерзко, как будто мир принадлежал им двоим. У них была страсть — настоящая, живая, без компромиссов. С ним она чувствовала себя женщиной, свободной и любимой.

Но потом, словно разрушающий ураган, в её жизнь ворвался другой.

Матео Санторелли.

Сначала он был тенью на заднем плане — высокий мужчина с холодными глазами, который появлялся в театральном зале, наблюдая за ней.

Он присылал букеты, украшенные драгоценностями, дорогие подарки, приглашал в лучшие рестораны. Но Валентина лишь улыбалась вежливо и отказывала. Её сердце принадлежало Марко, и никакая власть, никакие деньги не могли изменить этого.

Матео не привык к отказам.

Он смотрел на неё, как волк на добычу, и в его взгляде была не страсть, а жёсткая решимость.

Валентина вспомнила, как в один вечер Марко пообещал увезти её. "Рим, потом Париж… ты будешь играть на лучших сценах Европы," — говорил он, и в его голосе не было сомнений.

Она верила. Это он помог ей прийти в профессию и всегда поддерживал.

В тот день Валентина Гритти, ещё в ощущении полета после спектакля, собирала вещи, а непокорное сердце пело от счастья.

Но в ту ночь Марко не пришёл.

Вместо него в её дверь вошли люди в тёмных костюмах.

Вошли, как к себе домой. Дале не пытались играть в приличие или этикет.

. Лицо Матео Санторелли было спокойным, как у человека, привыкшего получать всё, что пожелает. Он подошёл к ней, и его слова резанули по сердцу, сжигая крылья Валии Гритти в этот самый момент.

— Марко больше нет. Ты моя, Валентина. Так будет легче — если примешь это сразу.

Она не поверила. Кричала, плакала, проклинала его. Дале избивала тонкими кулаками на глазах у лбдей.

Дон почему-то не мешал ей в этом. Он будто получал удовольствие и не чувствовал боли.

Но потом Валентине показали тело. Марко лежал, глаза открыты, в них застыла пустота. В тот миг что-то внутри неё умерло навсегда.

Матео не позволил ей оплакать его. Он взял её силой — в ту же ночь, когда её губы ещё помнили вкус Марко, а сердце разрывалось от боли. Он сделал её своей женщиной, своей трофейной победой. И это было хуже смерти.

Валентина до сих пор помнила каждую деталь — холодную мраморную плитку под коленями, его руки, впивающиеся в кожу, запах дорогого одеколона, который смешался с её слезами. Он шептал ей: "Ты родилась, чтобы быть моей. Беги сколько хочешь, кричи — никто не услышит. Отныне твоя жизнь принадлежит мне."

Она ненавидела. Она клялась, что не простит.

Но годы шли. Она стала женой дона Санторелли, матерью его детей, а затем - убийцей ненавистного мужа и хозяйкой его империи.

И лишь в редкие мгновения, когда оставалась одна, позволяла себе роскошь вспомнить: у неё была жизнь до него. У неё был Марко.

Сейчас, глядя на фото Джулии на экране планшета, Валентина видела в дочери ту самую себя — дерзкую, упрямую, несгибаемую. Ту, которую когда-то сломали силой. И сердце сжималось от ужаса: что если история повторяется? Что, если её девочку тоже попытаются сломать?

Слёзы сами катились по лицу. Валентина сжала пальцами губы, чтобы заглушить рыдание. Никто не должен был видеть её слабость. Она — донна Санторелли.

Но внутри оставалась та юная Валентина, которая когда-то мечтала о сцене и верила, что любовь способна победить всё.

Только теперь она знала цену этой веры.