Любовь, рожденная в аду

66

Пещера была холодной, влажной, как дыхание земли.

Волны заходили внутрь, разбиваясь о камень — ритм древний, безжалостный, живой. Факелы вдоль стен давали мягкое, мигающее золото, от которого скалы казались живыми.

Валентина шла уверенно — как женщина, которая боится, но идёт всё равно.

Валентина Санторелли – и боится… это был нонсенс. Она давно ничего не боялась. Кроме смерти своих детей… и того, что ей готовит эта встреча.

Внешне никто бы не догадался, что она нервничает. Никто никогда не знал, когда – даже когда в залах для деловых переговоров решались людские судьбы.

Икона стиля с непроницаемым выражением лица. Тёмно-зелёное платье до пола, распущенные волосы, пальцы с тонкими кольцами — символами власти и незримых клятв.

Она остановилась, когда увидела его силуэт.

Высокий, неподвижный, как сама скала. Капюшон надвинут низко, привычно скрывая лицо.

Gost.

Тот, кто решает вопросы, которые никто не хочет озвучивать. Тот, кто появляется из ниоткуда и исчезает прежде, чем успеешь вдохнуть. И тот, кто…

Ничего еще Валентина Санторелли не боялась так сильно, как ошибиться в своих предположениях.

И всё же сегодня он ждал её.

Медленно, будто давая ей время, мужчина поднял руки к капюшону.

Время застыло. Валентина замерла.

Просто так, без долгих прелюдий. Без таинственной речи.

Факелы отразились в его волосах — тёмных, с первой серебряной нитью у виска. Сильные скулы. Нос, будто высеченный. Губы — твёрдые, знакомые.

Глаза…

Те самые глаза.

Тепло ударило ей в грудь. Глаза, теплее солнца. Холоднее моря. Так она когда-то говорила.

— Марко… — сорвалось с губ легко, словно первая капля дождя.

Валентина засмеялась — не выдержав напряжения, боли, облегчения, гнева.

— Господи, Марко. Как?

Он смотрел на неё долго. Очень долго. Так, как смотрят на мираж, который боятся спугнуть.

— Долгая история, Валия… — голос был ниже, грубее, будто разбитый.

Иной. Крепкий. Мужской. Будто его обладатель прошел так много боли и испытаний, что сам стал форпостом воли, отразившейся в голосе.

И в нём было столько прожитого.

Мужчина неспешно подошел ближе. Валия стояла, застыв, а сердце изнутри грозилось сломать ребра.

— Два года я провёл в коме после аварии, — тихо, но спокойно сказал Марко. — Мне не давали шансов. Но я очнулся в тот самый день, когда они собрались отключить аппаратуру жизнеобеспечения. Потом учился снова держать ложку. Потом — ходить. Ну а потом — драться.

Он усмехнулся уголком губ.

— А когда вернул силу… ты уже умела справляться сама.

Валентина не выдержала и подошла вплотную.

— И ты решил исчезнуть…

Марко опустил взгляд на её руки — на кольца, на вену, вздрогнувшую под кожей.

— Я решил, что моё появление сломает то, что ты построила.

Он поднял глаза на неё. В каком-то смысле — преданно. В каком-то — отчаянно.

— Моя девочка, — сказал он почти шёпотом. — Которая любила море.

У Валентины дрогнули губы.

— Я перестала быть девочкой. Еще до того, как… как убила Матео.

— Я знаю, — он улыбнулся чуть болезненно. — Ты стала бурей.

Она сделала вдох и тихо, осторожно, как будто боялась разрушить иллюзию, подняла ладонь к его щеке.

Марко закрыл глаза.

Валентина произнесла спокойно, ровно, несмотря на то, как дрожала внутри:

— Я пришла спросить, чем могу заплатить.

Марко взял её руку, сжал, не отпуская.

— Ты? Ничем.

Пауза повисла между ними. Тяжёлая, неистовая, как море за стенами грота.

Он открыл глаза и добавил:

— Но ради тебя я сделаю все.

Валентина впервые за много лет не смогла ответить.

И только море шумело, словно знало цену этого “всё”.

Он сел на камень, облокотившись спиной на стену, а Валентина встала напротив, скрестив руки на груди, слушая, не перебивая.

Голос его был хриплым, временами сорванным — будто каждое слово вытягивало из него силы.

— Я помню только удар… — сказал он. — Потом — тишина. Долгая. Пустая.

Он смотрел перед собой, как будто видел тот день заново.

— Сначала думал, что умер. Я хотел умереть. Так было проще. Но на третий день после комы проснулся — и понял, что тело не подчиняется.

Воспоминания сейчас вызвали на его губах лишь улыбку.

- Врачи говорили, что я не встану. Никогда. Но я ненавижу слово “никогда”.

— Я учился заново держать ложку. Потом — ходить по пять шагов без падения. Каждый успех был, как победа в войне. Каждый день — как через лезвие. И вот однажды, впервые, я смог поднять руку выше плеча — и заплакал. Не от боли. От того, что жив.

Он посмотрел на нее с такой нежностью, что Валентина ощутила – голова пошла кургом.

— Я тренировался, пока суставы не ныли. Пока мышцы не рвались. Я заставлял себя. Потому что если бы я не вернулся… — он поднял взгляд на неё. — Ты бы решила, что всё внутри тебя, всё хорошее… умерло вместе со мной.

Валентина не выдержала — прикрыла глаза ладонью.

— Я вернулся, когда смог драться. Когда смог убивать так же точно, как раньше. Когда тело стало оружием снова.

Он посмотрел сверху вниз, на собственные ладони.

— И тогда понял… что, возможно, я больше не нужен. Ты стала хозяйкой Белла Веры. Женщиной, о которой говорили шепотом. Которой восхищались и которую боялись. И тогда во мне поселился страх. Что я не достоин.

Тишина легла между ними.

Валентина сглотнула, в горле защипало. Только этого не хватало…

Но в то же время мысль, что она сейчас разрыдается перед тем, кого так и не перестала любить, больше не пугала.

- Как Стефано?

Сердце Валентины пропустило удар.

— Твой сын жив… ты и сам, уверена, все знаешь. Я приняла решение убить Маттео в тот самый день, когда он поднял на него руку на глазах у Джулии.

— Да. Я рад, что ты позволила ему идти своим путем. Джулия… если она взяла жестокость от Матео и мудрость от тебя, она достойная преемница. У т ебя есть еще одна дочь…

— Да. Я удочерила Фьямму, но она об этом не знает. Матео… это дочь девушки, которую он когда-то насиловал несколько лет. Она погибла. Но девочка не виновата…

Внезапно Марко подался ближе. В его лице проскользнула решимость, хотя в обращенных на Валентину глазах все еще плескались чувства.

— Тебе следует отойти от дел, Валия, — произнёс он наконец.— Готовь Джулию. Она сильнее, чем ты думаешь. Я не до того обрел тебя, чтобы снова потерять. В этот раз я отступать не намерен. Надо будет – заберу тебя, как Матео когда-то.

Донна Санторелли медленно подняла взгляд.

— С этого престола не уходят в отпуск, Марко. И на пенсию, как ты понимаешь, тоже. Я нужна своему дому.

И в её голосе было не высокомерие, а страх. Любовь и долг.

Он ничего не ответил. Вместо тысячи слов сделал шаг.

Всего лишь шаг, и мир сузился до одного прикосновения.

Его ладонь коснулась её лица — медленно, будто спрашивая разрешение, которого он не нуждался.

Валентина не отстранилась.

И тогда он поцеловал её — жадно, тяжело, будто пытаясь дышать ею. Будто годы боли сжались в один короткий миг.

Её пальцы вцепились в его плечи, в рубашку, в его шею — как за единственную точку равновесия.

И в этой пещере, под шум моря, под гул крови в висках, они забыли обо всё мире, который ждал их снаружи.

Поцелуй плавил контроль и прошлое. Жаркий и неистовый, со всей болью и страстью разлуки.

Не было холода пещеры, только тепло его рук, срывающих с нее платье, ласкающее каждый сантиметр кожи. Сбивчивое дыхание. Прикосновения — дерзкие, отчаянные, долгожданные. Поцелуи — как то, что было украдено временем.

Он прижал самую могущественную женщину Сицилии к прохладной стене, освобождая от одежды и одержимо целуя – так, что у Валентины закружилась голова.

Только рокот волн за каменными стенами вторил ее дыханию. Только сердце стучало в такт его поцелуям, покрывающим ее гибкое тело.

Марко стащил ее трусики по ногам, раздвинул ноги Валентины коленом и сразу вошел.

Не ярость. Не власть. Не подчинение.

Это было возвращение.

Крики Валентины летели под сводами пещеры. Рикошетили от сталактитов. Отдавались эхом ничем не сдерживаемой страсти, пока он двигался, до тех пор, пока мощный оргазм не сотряс донну криминального клана, в этот самый момент временно утратившую все свои привилегии и титулы.

Когда они опустились к холодной стене, она впервые за долгие годы выглядела счастливой.

Валентина лежала, прижавшись к нему щекой, проводя пальцами по шраму у его ключицы.

И спросила тихо:

— Почему ты скрывался?

Марко глубоко вдохнул — будто собираясь с ответом.

— Потому что… если бы я не спас твою дочь, — его голос дрогнул, едва слышно, — я бы не простил себе того, что показал тебе лицо. Дал надежду. И проиграл.

Он закрыл глаза.

— А я не играю тобой, Валия. Никогда. Подумай над моими словами. Сейчас, когда мы нашли друг друга, не пора ли наверстать все, что мы упустили?

Валентина только сжала его ладонь. До боли, чтобы он понял: она услышала всё.

- Не могу. Не сейчас. Джулия требует вендетты, и я не могу ее бросить в такой момент. Я стану ее стеной. Я приму ее решение. Один бог знает, что моя дочь пережила в лапах у Кастелло. Она никогда об этом не говорит, но она вернулась другой. Жестокой. Я не могу видеть в ней черты Матео, это больно. И я знаю: если она не доведет свою миссию до конца, она превратится в тень своего отца.

- Я не давлю на тебя, - Марко поцеловал ее в кромку волос, как тогда, давным-давно. – Но есть поправка. Теперь ты не одна. Какая бы сильная ты ни была, за твоей спиной теперь мужчина. И я вмешаюсь, чтобы защитить тебя и твою семью. На том основании, что я мужчина, и никак иначе.

- Марко, - рассмеялась Валентина. – Что за сексистские речи?

- Услышал когда-то в одном фильме, кажется, русском. Контекст был немного другой, но почему-то запомнилось. Теперь я никому не дам тебя в обиду… даже если со своими обидчиками ты расправишься сама и куда лучше, чем я…