Наследница замка Ла Фер

15.2

Оба ящичка с сидром, предназначенные для герцогской четы, я не доверила никому, поэтому в Блуа они отправились прямо в карете вместе со мной, Каролиной и тетушкой Флоранс. В тесноте, да не в обиде, так сказать. Зато я была точно уверена, что мое сокровище не разобьют и не повредят в пути.

Каролина, принимавшая деятельное участие в упаковке нашего подарка, теперь беспокоилась за его сохранность чуть ли не больше меня. А графиня де Шайи, когда я спросила ее, не будет ли она против немного потесниться, взглянула на меня со снисходительностью прожженного гедониста и риторически вопросила:

— Что может быть лучше, чем прокатиться в компании хорошего алкоголя?

— Тетушка! — возопила я в притворном ужасе. — Это же для герцога!

— Он должен войти в положение трех бедных неприкаянных женщин, — непреклонно отрезала графиня.

И мы с Каролиной от души покатились со смеху.

Вообще, конечно, выезд у нас получился тот еще. Скрипучая карета, запряженная двойкой неказистых лошадок, за ней моя рабочая тарантайка, наскоро переделанная в закрытую утепленную кибитку, в которой ехали слуги, и двое верховых: Жиль и крепкий парень, исполнявший роль охранника.

Лошадку для деревенского стража мы позаимствовали в Трейте, а вот Жиль рассекал теперь на новой гнедой кобылке, полученной в качестве внезапного подарка от своего папаши. С чего вдруг Вассон-старший расщедрился на презенты для сына, было не очень понятно, но мне казалось, шевалье пытается вновь наладить отношения, которые заметно ухудшились после отказа Жиля участвовать в сомнительных отцовских махинациях.

Я долго сомневалась, брать с собой в королевскую резиденцию нашего юного управляющего или не брать. По-хорошему, мне хотелось держать его подальше от алчного папаши, ибо тот вполне мог заново смутить неокрепший Жилев ум своими речами. Кто как не родитель знает все болевые точки ребенка: на что нужно надавить, каким сравнением воспользоваться, как ударить побольнее, что пообещать на сладкое.

Когда я размышляла об этом, память услужливо подкидывала воспоминания о разных случаях из прошлой жизни…

Бывший муж, Лёнька, всегда заглядывал в рот матери, пытаясь так или иначе заслужить ее одобрение. Нет, моя свекровь вовсе не была злой, но и доброй ее назвать язык не поворачивался. Суровая женщина, выросшая в послевоенные годы, на первое место она всегда ставила материальное благополучие, на втором стоял ее супруг, а на третьем… нет, там обосновался не сын, а лишь забота о его физическом состоянии. Сыт, одет, четверки из школы приносит, на работу пристроен, жену нашел — ну и ладно. Душевное тепло, любовь, счастье от общения с собственным ребенком? Лишнее все это.

А Лёньке с самого детства так хотелось услышать от нее хоть какое-то ласковое слово, получить ласку и объятия просто так, просто потому, что мать ему рада. И для этого он готов был пожертвовать очень многим, если не всем.

Однажды мы с ним собрались в отпуск. За последние месяцы оба серьезно умотались на своих работах, и грядущий Адлер мнился настоящей небесной манной. Из-за накладки в графиках, я уезжала на юг первой, а через три дня ко мне должен был присоединиться Лёня. На вторые сутки моего пребывания в Адлере в номере гостиницы раздался звонок. «Я не приеду», — сказал мой муж.

На ошеломленные вопросы, он ответил, что его мама затеяла перестройку дачного дома, и он, как хороший сын, не может ей в этом не помочь.

— Но… почему прямо сейчас? У нас же отпуск. Я хотела провести его с тобой, — растерянно прошептала я тогда в трубку. Мне даже в голову не приходило, что все договоренности и планы могут быть вот так нарушены, и я искренне не знала, как на это реагировать. — Да и билеты твои пропадут, — пробормотала я совсем уж беспомощный аргумент.

Поток раздражения вылился на меня незамедлительно.

— Да что тут такого? Отдохнешь одна. Я ведь не заставляю тебя бросать все и возвращаться. Сам справлюсь. Я же не могу допустить, чтобы моя мать в одиночку таскала тяжелые доски и разбиралась с рабочими.

— Но твой папа…

— Ты забыла уже, что ли? У него недавно предынсультное состояние было! Матери нужна моя помощь!

Я так и не узнала, почему перестройку дома нужно было затевать «вот прям щас» и почему Лёня не мог хотя бы недельку провести с женой, прежде чем впрягаться в это бесконечное мероприятие. Одно я поняла точно: если мама говорит: «Сын, мне нужно от тебя то-то и то-то», — Лёня встает по стойке смирно и делает все, что ему велено. Ведь тогда мама, быть может, его заметит, а если сильно повезет, то и похвалит.

Забавно, что, страстно желая недоданного матерью тепла, Лёня с радостью выбрал в жены меня, девушку, которая не чаяла в нем души и готова была бескорыстно изливать потоки своей заботы. Но, как я теперь понимаю, в глубине его психики уже была заложена мина замедленного действия, и вскоре сценарий «вечного женского отвержения» сработал, как ему и положено.

Сам того не осознавая, Лёня начал ждать от меня той же суровости, что всю жизнь демонстрировала ему мать. Похвалу он привык заслуживать, а моя способность давать ее просто так, поначалу столь восхитившая его, со временем начала раздражать. Я вела себя непривычно, а значит, с точки зрения заложенного сценария, — неправильно. И Лёне в конце концов стало со мной некомфортно.

Меж тем та девушка с работы, ради которой он меня в итоге оставил, во многом повторяла манеры его матери, не стесняясь проявлять холодность и заставляя моего бывшего мужа заслуживать ее любовь. И он, вопреки всей разумной логике, выбрал ее. Ведь ему с ней было «правильно».

Ну, или вот моя подруга Иришка, уж на что особа с крепкой и стабильной психикой, однако и ее можно было вывести из себя, если знать, куда нажать. А ее отец знал это прекрасно. Стоило ему произнести: «Ты вся в свою мамочку», — как Ирка взвивалась на дыбы.

Ее мама была болью и печалью их семьи. Много пережившая в юности, она в какой-то момент сломалась и начала пить по-черному, хуже, чем многие мужчины. И все прелести ее состояния естественно легли бременем на плечи мужа и дочери. В их отношении к ней смешалось все: любовь к женщине, которой она когда-то была, ужас от ее теперешних выходок, горечь от невозможности ни на что повлиять (а что они только не пробовали!). В конце концов, Иринкина мать в попытке оградить своих родных от себя самой переехала жить в глухую деревню и там вскоре скончалась.

Прекрасно зная, какой болью отзывается в Иришке любое упоминание о матери, да еще и сравнение с нею, ее отец тем не менее иногда пользовался этим без зазрения совести. Ну или пусть даже с «зазрением», однако нужный ему результат он получал неизменно.

Все эти вложенные в нас сценарии распознать трудно, особенно в юности, когда все кажется таким простым и естественным. Но еще труднее от них избавиться. Для этого нужна серьезная работа над собой, и лишь немногие на нее готовы, ведь проще ехать по накатанным рельсам, не прокладывая себе новую дорогу в жизни.

Вот и Жиль… Сможет ли он не поддаться воздействию привычных схем поведения? Не склонится ли перед волей отца, как делал это всегда?

Но все же я решила рискнуть. Ведь у дела была и другая сторона. Я хотела, чтобы Жиль сам увидел и понял всю подноготную интриги, задуманной Вассоном-старшим. И надеялась, что наш мальчик сделает верные выводы. Ему нужно было взрослеть и начинать жить собственным умом, как он и желал где-то глубоко в своем сердце.