Наследница замка Ла Фер

20.3

Вольта была довольно легкомысленным по местным меркам танцем, но очень жизнерадостным: тут тебе и постоянные прикосновения к партнеру, и кавалер, крепкими руками возносящий свою даму в небеса, и нижние юбки то и дело мелькающие в воздухе… Церковь этот танец тихо осуждала, ибо вон какой разврат — аж целую женскую щиколотку в чулочке можно рассмотреть, — но на балах молодые люди приветствовали его, как самого желанного гостя.

Раздался мелодичный струнный перебор. Кавалеры выстроились во внутренний круг и поклонились дамам, стоящим в кругу внешнем, а едва послышались оживленные звуки флейты, все разбились по парам, и каждый мужчина закружил свою партнершу в легком, игривом вращении.

Обе руки шевалье де Ревиля крепко обвили мою талию, а мои ладони легли ему на плечи, и вольта унесла нас в заоблачные края, где существует только музыка, только движение, только тепло прикосновений и неожиданно смелый взгляд — глаза в глаза, радость к радости, нежность к нежности.

Мы кружились — и друг вокруг друга, и вместе, в едином слиянии, — сближались, чтобы снова упорхнуть, и отпускали, чтобы снова сойтись. Когда наставал момент, Анри подхватывал меня сильными руками, унося ввысь, а затем бережно возвращал обратно, и мы опять скользили по залу, едва касаясь ногами пола. И тогда в наших глазах вспыхивали веселые искорки, а на губы сама собой просилась улыбка.

Шевалье танцевал замечательно! Быть может, мгновениями скованно — подозреваю, что часто практиковаться ему не доводилось, — но и я не была супертанцовщицей, так что внезапно мы составили абсолютно гармоничную пару и наслаждались каждым мигом этой вольты. И чем дальше, тем жарче разгорался у меня в груди странный, казалось, давно забытый огонек. Тот самый, заставляющий щеки алеть, а сердце сжиматься от неведомого, но сладкого чувства. Тот самый, несущий с собой дымку во взгляде и бабочек во «второй чакре». Тот самый, о существовании которого я успела основательно забыть.

И все же я узнала его. Раньше этот пылающий шар возникал лишь при виде одного-единственного мужчины на свете, и я была уверена, что больше никогда не испытаю ничего подобного, но… вот он. Во мне. Снова. После всех этих лет.

И даже если я вновь ошиблась, даже если опять рискую, то все равно благодарна этому доброму и чуткому мужчине, так уверенно обнимающему меня и с таким восхищением на меня смотрящему — просто за то, что, оказывается, я все еще не потеряла способности чувствовать…

Анри де Ревиль! Ну почему ты такой?! И почему ты так танцуешь?! И так глядишь?! И вообще!

Наконец мелодия начала замедляться, а пары останавливаться. Еще один круг — и кавалеры на шаг отступили от дам, кланяясь им, а дамы присели в ответном реверансе. Все слегка запыхались, но выглядели весьма довольными и оживленными.

Мы с Анри тоже дали себе минутку отдышаться.

— Благодарю вас, — произнес шевалье, провожая меня до свободного места на длинной скамье. — Честно говоря, никогда еще у меня не случалось столь замечательного танца.

— Это взаимно, — улыбнулась я.

— Принести вам вина?

Я кивнула, и Анри пошел отлавливать для меня слугу, из тех, что обеспечивали жаждущих господ живительной влагой. Наверное, нам обоим нужны были эти несколько секунд, чтобы прийти в себя после неожиданно головокружительной вольты. Похоже, не только я сейчас испытала новые ощущения, доктор тоже выглядел взволнованным. Но я чувствовала, что волнение это приятное.

Рассеянно оглядев зал, я высмотрела танцующую Каролину — сестра даже не ушла из центра зала после вольты, просто сменила одного тетушкиного внука на другого в качестве кавалера. Ну и прекрасно, все пристроены, я могу быть спокойна.

Незадействованные в танцах аристократы сновали туда-сюда, кто-то вел беседы, кто-то вертелся подле короля и его ближайшей свиты, кто-то выходил из зала проветриться. Мне тоже захотелось немного прогуляться. И шевалье де Ревиль явно разделял мое желание.

— Не хотите пройтись по галерее? — спросил он, когда слуги принесли нам по чарке вина, а потом забрали пустые сосуды.

Я согласилась, оперлась на предложенную доктором руку, и мы выбрались наружу.

В галерее было гораздо прохладнее, чем в натопленном зале, да еще наполненном таким количеством гостей, так что здесь дышалось уже намного легче. Мы неспешно брели по длинному коридору, время от времени останавливаясь, чтобы рассмотреть ту или иную доступную для посещения комнату или предмет интерьера. Доктор, как и положено врачу, деликатно расспросил меня о здоровье, ну раз уж он в некотором роде несет за меня ответственность, а убедившись, что все в порядке, перешел на другие темы. Я же в свою очередь поинтересовалась его делами.

Оказалось, что за месяц до рождественских торжеств Анри был отправлен его светлостью в одно из поместий, дабы присмотреть за больным герцогским родственником. Вернулся доктор уже в день бала, с вестью о том, что родственнику, увы, помочь уже никто не в силах.

И хоть шевалье устал в дороге, он тем не менее привел себя в порядок, переоделся и, как только был готов, пришел в сеньориальный зал.

— Слышал, ваш сидр произвел фурор в Блуа. Мои поздравления, мадемуазель, — произнес Анри, и в его голосе явственно проскользнула нотка гордости за меня.

Это было так приятно — понимать, что твои труды не высмеяны, не принижены, а оценены по достоинству. А еще это значило, что слухи пошли в народ, и теперь о моем яблочном вине узнают все присутствующие на балу. Я благодарно кивнула доктору:

— Спасибо. Это были удивительные лето и осень, я многому научилась и многое преодолела…

— Расскажете? — спросил Анри. — Мне, правда, очень интересно. Вы взялись за необычное дело и, как я могу судить, преуспели в нем. Я уверен, что это потрясающе увлекательно.

И я принялась рассказывать. Обо всем. Как нашла помощников в деревне и деньги на сидродельню, как выручила нас с Каролиной тетушка Флоранс, как кюре освящал нашу давильню и начало процесса, какие возникали сложности и как мы все перепугались, когда лопнула целая бочка с сидром. А потом — как снимали первую пробу и как проводили дегустацию в покоях герцога де Монморанси.

Доктор слушал внимательно и реагировал очень живо. Особенно его заинтересовал эпизод с бочкой, и он спросил, есть ли у меня какие-то подозрения, кто это мог сделать? Я ответила честно, что виновников мы нашли, но говорить о них я не могу, так как с ситуацией мы разобрались на условиях сохранения тайны. Шевалье отнесся к этому с пониманием, и мы продолжили разговор о более приятных вещах.

— Вы меня совершенно заинтриговали этим вашим невероятным сидром, — сказал наконец Анри. — Уже не терпится попробовать. Как только оформите патент и начнете делать поставки, не забудьте включить в список и меня.

— Зачем ждать так долго? Если будете в наших краях, заезжайте в гости, мы с сестрой будем рады видеть вас и, конечно, угостим нашим яблочным вином.

— Служба у герцога не всегда позволяет мне свободные разъезды, но я благодарен за приглашение.

Мы прошлись еще немного по галерее, а затем свернули в распахнутые двери одной из комнат, здесь находилось несколько придворных и парочка слуг, однако в целом людей топталось мало, и главное, можно было продолжить беседу, присев на диван. Чем мы и воспользовались.

— Шевалье, тот ваш летний визит в замок Ла Фер был довольно короток, а мне хотелось узнать о вас немного побольше. С вашего позволения…

Доктор едва заметно улыбнулся.

— Что же вас во мне заинтересовало? Можете свободно спрашивать. В моей жизни, насколько мне самому известно, нет каких-то мрачных тайн, которые я вынужден был бы скрывать от вас.

Я немного поколебалась, но затем все же спросила:

— Скажите, а как так вышло, что вы избрали врачебное поприще? И как стали личным доктором его светлости? Мне кажется, за этим стоит какая-то история. Ведь просто так дворяне на такое идут редко, если вообще идут.

Шевалье де Ревиль помолчал немного, переведя взгляд на стену, а затем вновь повернулся ко мне.

— Вы правы, мадемуазель Лаура. За этим действительно стоит одна история. Но в ней нет ничего недостойного. Пожалуй, только печальное…