Наследница замка Ла Фер

21.2

— В Монпелье было и неплохое преподавание, и практика, но мне всего этого оказалось мало, поэтому я поехал в Париж, чтобы продолжить свое обучение там, — продолжил рассказ Анри. — Однако выяснилось, что столица не так уж много может мне предложить. Удивительно, но в парижском университете во многом полагались на устаревшее учение Галена, который никогда не видел человека изнутри, основывая свои труды лишь на исследовании животных, тогда как в Монпелье вовсю уже пользовались «Анатомическими тетрадями» итальянца да Винчи.

Я понимающе кивнула. В Средние века врачи не могли даже помыслить о том, чтобы изучать тело человека — священный сосуд, созданный Богом, — путем вскрытия. Анатомия долгое время пребывала в зачаточном состоянии, и только с началом эпохи Возрождения церковь сделала небольшие послабления в этом смысле. Как раз сейчас, в 16 веке, анатомия начала формироваться как полноценная наука, а в медицине возник позыв к гораздо более глубокому, чем раньше, познанию процессов, происходящих в человеческом теле.

— Потом наш король ввязался в войну в Италии, и ему потребовались не только воины, но и доктора, которые могли бы помогать солдатам и офицерам, раненным в ходе сражений. Я решил, что для меня это огромный шанс. Во-первых, врачевание на поле боя — это невероятная практика, столь мне необходимая; во-вторых, возможность отличиться и продвинуться по службе, а в-третьих… — Шевалье немного замялся, но все же негромко сказал: — …вы не поверите, но я правда хотел спасать жизни людей. А там, на войне, где постоянно требовалась моя помощь как доктора, я действительно чувствовал себя нужным.

— Отчего же не поверю? — удивилась я. — Вы и сейчас полны того же самого желания. Я поняла это сразу, в день нашего знакомства, когда вы, не раздумывая, кинулись за мной в озеро, а затем так тщательно и бережно подошли к моему лечению. Ну а уж когда увидела ваш стето… «прослушиватель», то убедилась в этом окончательно. Вы делаете все, чтобы помочь людям, ищете новые способы и методы, не пренебрегаете постоянной учебой, лишь бы принести врачебную пользу всем, с кем сталкиваетесь.

Анри смутился. Это было заметно по возникшему на его щеках легкому румянцу и чуть сконфуженному взгляду.

— По крайней мере, я стремлюсь к этому, мадемуазель Лаура, — произнес он. — В общем, та военная кампания, длившаяся четыре года, помогла мне в моем становлении едва ли не больше, чем все университетское обучение. Именно там я понял многие вещи, которые остались бы для меня сокрытыми, задержись я в Париже. Столько разных случаев, столько неожиданных моментов… Я ведь имел дело не только с ранениями, но и с болезнями, то и дело возникавшими в военных лагерях. Ни один учебник не научил меня тому, что я узнал на собственном опыте.

Шевалье де Ревиль на мгновение замолчал, по всей вероятности, вспоминая что-то из былых времен.

— Полагаю, в тех условиях строение человека вы изучали прямо на живых пациентах, — тихо сказала я и, чтобы хоть как-то выразить, что мне небезразлично то, что он рассказывает, прикоснулась к его руке. — Пули, ядра, шпаги — все это с завидной неумолимостью лишает человека его… целостности.

Взгляд Анри показал мне, что он оценил мой порыв. Более того, шевалье не стал закатывать глаза и наставительно вещать, что юной девушке не пристало ни слушать подобные вещи, ни говорить о них. Мне кажется, в тот момент он признал во мне если не равного, то во всяком случае достойного собеседника. Собеседника, которого уважаешь настолько, что не умалчиваешь о чем-то, потому что он все равно «не поймет, не оценит, упадет в обморок при первых же словах», а наоборот считаешь возможным поделиться тем, что тебя волнует.

— Это верно, — согласился он со мной. — И только встретившись со множеством разных врачебных явлений, я начал хоть немного разбираться в них. Скажем, однажды к нам в докторский шатер принесли нескольких пациентов с практически одинаковыми аркебузными ранениями. Врачей в тот момент в лагере было двое, я и мой возрастной опытный коллега. Мы одновременно взялись за обработку ран, но у нас к тому моменту уже почти закончилось масло. Подобные раны всегда традиционно заливают кипящим маслом, так как считается, что вместе с пулей в тело попадает ядовитая пороховая сажа, которую необходимо нейтрализовать прижиганием.

— Ох... — Я покачала головой, от всей души сочувствуя бедным солдатам. Про этот варварский способ «лечения» огнестрельных ранений я когда-то читала, но тогда это был для меня просто исторический факт. Однако совсем другое дело — услышать от практикующего врача, как этот «факт» используют на живых людях прямо сейчас.

— Мой коллега на правах старшего использовал остатки масла на трех своих пациентах, а мне пришлось придумывать, чем обработать раны последних двух бедолаг. У меня в наборе имелось по паре пузырьков с терпентинным и розовым маслами, и я решил использовать их. Сделал моим раненым повязки с добавлением этих эфирных масел и еще яичного желтка — так мы лечили обыкновенные раны и ушибы… На следующее утро я отправился осматривать пациентов, с печалью предполагая, что те двое обречены. Но внезапно все оказалось с точностью до наоборот. Раны, не залитые раскаленным маслом, выглядели гораздо лучше: менее покрасневшие, менее опухшие. Да и больные эти провели ночь намного спокойнее — им даже удалось поспать, в отличие от тех, кто страдал не только от проникновения пули, но и от ожога. Спустя несколько дней разница в скорости заживления стала еще более очевидна. А потом двое из тех трех, которые испытали на себе прижигание, и вовсе отошли к Господу. Мои же пациенты остались живы.

— Вы рассказали о своих наблюдениях? — тут же поинтересовалась я.

— Конечно, — кивнул Анри. — Я немедленно изложил все второму врачу, однако тот отмахнулся, сказав, что тем больным просто повезло. Но с тех пор я стал всегда использовать обычные повязки с целительным составом при огнестрельных ранениях — и тенденция стала очевидной. За пару лет я собрал доказательства того, что этот метод позволяет сохранить гораздо больше жизней. Более того, убедился, что пороховой яд тут не при чем. Опасность подобных ран в том, что ткани человеческого тела повреждаются слишком сильно, и за ними требуется совершенно иной уход, нежели прижигание. Все свои изыскания я тщательно описал и отправил подробные доклады в университеты Парижа и Монпелье.

— И каков результат?

Шевалье де Ревиль грустно усмехнулся.

— Разумеется, мои доклады где-то там… хранятся. Возможно, ученое сообщество их даже когда-нибудь рассмотрит.

Я вздохнула и снова ободряюще дотронулась до локтя Анри.

— Не отчаивайтесь, шевалье. Я уверена, скоро наши уважаемые доктора перестанут отмахиваться от новых наблюдений и исследований, так как их станет слишком много, чтобы просто игнорировать.

Я знала, о чем говорила. В этом веке уже жил и трудился знаменитый Парацельс и оставалось совсем немного до появления Андреаса Везалия, Амбруаза Паре[1] и Габриэле Фаллопио (того самого, в честь которого назвали описанные им маточные трубы). Скоро все они вместе взорвут устаревшие медицинские каноны. И кто знает, возможно, в этой реальности к ним присоединится один молодой шевалье, уникальный врач-дворянин.

[1] В нашей реальности описанное выше наблюдение об огнестрельных ранах сделал как раз А. Паре.