Наследница замка Ла Фер

19.2

— Да, ваше величество, — кивнул герцог де Монморанси, отвечая на вопрос короля. — Мадемуазель Лаура, младшая дочь графа де Ла Фер, та самая, насчет которой мы с вами беседовали утром.

— Как же, помню-помню ваш с сестрой первый выход в свет, — довольно пробасил Франциск, охватывая теперь взглядом и обмершую от оказанной чести Каролину. Взгляд этот причем мгновенно стал гораздо более заинтересованным, нежели брошенный на меня. — Истинно скажу, с тех пор ваша красота расцвела еще пышнее! Если бы Господь наградил меня достаточным красноречием, я сравнил бы вас с нежнейшими лилиями выросшими меж острых тернов[1]!

Ох ты ж незадача! Я же знала, что король питает слабость к блондинкам… Теперь вот еще и сестру все три дня от него прятать!

Но едва эта мысль успела промелькнуть в голове, как помощь пришла, откуда не ждали.

— Ваше величество, кажется, вы выражали желание поскорее приступить к ужину.

Голос раздался откуда-то из-за спины короля. Был он высоким, серебристо звенящим и полным обволакивающей ласки. И его обладательница не замедлила ступить пред наши очи.

«А, так вот ты какая, госпожа Анна де Пислё», — мысленно улыбнулась я.

Будущая герцогиня д’Этамп и нынешняя всесильная фаворитка Франциска I внешне являла собой воплощение скромности и благочестия. Однако, если все, что я знала о ней из истории, было правдой, то доверять этим безмятежным глазкам и белому кукольному личику я бы не стала ни на грош. Постоянные интриги, борьба за власть, бесконечное влияние на короля и такие же бесконечные капризы — все это была она, молодая мадемуазель из обедневшего дворянского рода, вознесшаяся на Олимп благодаря матери Франциска I и благополучно низложившая свою благотворительницу, едва та стала мешать ее планам.

Анна пользовалась своим положением совершенно беззастенчиво. Чего стоила одна только история с золотом графини де Шатобриан! Свергнув с пьедестала прежнюю любовницу короля, Анна не ограничилась этим, а потребовала, чтобы графиня вдобавок вернула Франциску все подаренные им драгоценности. Оскорбленная Франсуаза де Шатобриан собрала золотые украшения и… отдала их на переплавку, в итоге вручив его величеству увесистый драгоценный слиток. «Не желаю, чтобы мои украшения с гравировкой, подаренные мне в знак любви, носила другая женщина», — гордо написала она в приложенной к слитку записке.

Забавно, что спустя пару десятилетий бумеранг благополучно вернулся к самой госпоже де Пислё: Генрих II, сменивший на престоле своего отца, отобрал подаренные прежним королем бриллианты у Анны, чтобы вручить их уже своей любовнице, небезызвестной Диане де Пуатье.

Впрочем, здесь этой драме еще только предстояло разыграться. А возможно, она и вовсе не случится. Но в это я, наблюдая сейчас за госпожой де Пислё, не верила. Слишком много скрытой хитрости в этих прекрасных очах, слишком сильна в них жажда власти. Похоже, местной Анне предстояло повторить путь своего двойника в нашем мире.

Меж тем госпожа де Пислё мягко возложила ручку на локоть царственного возлюбленного, и тот мгновенно прекратил сверкать глазами в сторону Каролины.

— Да-да, моя голубка, мы уже идем, — проворковал тот, чувственно взирая на свою юную фаворитку. Затем, на мгновение обернувшись к герцогу и ко мне, Франциск бросил нам обоим разом: — Жду этот ваш невероятный напиток у себя на столе. Поговорим после ужина.

И мурлыкая себе под нос: «Был день, в который, по Творце вселенной скорбя, померкло Солнце…»[2] — король прошествовал к своему громадному стулу-креслу.

Разместившись сам и усадив рядом с собой Анну, Франциск дал разрешающий знак — и лишь после этого принялись рассаживаться все остальные. Едва архиепископ закончил читать молитву и благословил принятие пищи, словно по команде, распахнулись двери, и в зал ринулось немыслимое количество слуг. Первые несли тазики для омовения рук, а вслед за ними шла основная волна, нагруженная немыслимым количеством блюд, которые покоились на широких серебряных подносах. Собственно, серебром и золотом сияла вся посуда и столовые приборы.

И перед богатством королевских кушаний померк даже давешний герцогский стол. Куда там куропаткам и фазанам. Павлины! Там были жареные целиком павлины! Причем после жарки им вернули на место все роскошные перья, закрепив их тонкими металлическими шпажками, и в таком виде водрузили на столы. А за павлинами отдельно следовали их язычки, утопленные в соусе из меда и вина. Мясо лани подавалось как в виде рулетов с орехами, так и в виде густой похлебки с чечевицей, а вкус истекающих жиром каплунов оттенялся можжевеловой ягодой. Дрозды, тушеные с овощами, были принесены в расписных глиняных горшочках, и к ним немедленно добавилась обжаренная в сале, черном перце и чесноке телятина, залитая взболтанными яйцами.

Не обошли вниманием и рыбу. На столах красовались зеркальные карпы, обжаренные в сухарях и набитые рубленой зеленью, вареная в вине с луком-шалотом макрель, тунец в соусе из хлебного мякиша, капустного отвара и белого уксуса с имбирем, целиковые осетры и миноги. А многообразие пирогов и вовсе невозможно было описать: с грибами, с угрями, с форелью и петрушкой, с яйцом и беконом, с козьим сыром и с грушей и так до бесконечности.

К уже имеющемуся изобилию прилагались луковые и гороховые супы, капуста, смешанная с обжаренным шпиком, зеленая фасоль с горчицей и эстрагоном, ну и все остальное, что только можно себе вообразить: дичь, птица, паштеты, зелень, огромные головки сыров, миндаль, инжир, финики, чернослив, моченые яблоки, апельсины и, конечно, горы свежеиспеченного хлеба и экзотические сладости.

Запивалось все виноградным вином, в том числе горячим, подслащенным и со специями, а также элем, медовым пивом, шалфейной водой и лимонадом, приготовленным из настоящих лимонов.

Сидр, кстати, не подавали, и я, время от времени выныривая из своей тарелки, поглядывала в сторону короля: не распорядился ли уже герцог де Монморанси принести его величеству пару бутылок подаренного мной сидра. Однако пока этого не случилось.

Высматривала я и Анри де Ревиля — но все еще безуспешно. Зато каково же было мое удивление, когда, в очередной раз обводя глазами зал, я наткнулась на знакомый ястребиный взор, с остротой наточенного ножа вонзившийся прямо в меня.

Я вздрогнула.

За соседним столом восседал не замеченный мной ранее граф де Граммон и, не скрываясь, разглядывал нас с сестрой.

[1] Скрытая библейская цитата: «Что лилия между тернами, то возлюбленная моя между девицами» (П. Песн. 2:2).

[2] Сонет Ф. Петрарки (пер. В. Иванова). В выборе Франциском стихотворения прослеживается намек, ведь сонет был посвящен возлюбленной Петрарки по имени Лаура.