Наследница замка Ла Фер

26.2

Дни Рождественского бала окончились, большинство гостей, за исключением придворных, разъехалось, а вся наша компания, кроме Пьера, вынужденного вернуться обратно на морскую службу, все еще пребывала в Блуа.

Разбирательство по поводу «приключения» с графом де Граммоном в высших кругах шло довольно долго, что неудивительно — случай с особой, настолько приближенной к монарху, требовал деликатного подхода. В итоге, как мы и опасались, король Франциск изящно спустил все на тормозах. Мол, он сделал и еще неоднократно сделает письменное (а как представится возможность — и личное) внушение графу, такого больше никогда не повторится, ну и прочая болтовня.

Его величество временно сослал месье де Граммона в отдаленное поместье, то самое, в Провансе, где когда-то его отец прятал от взоров общественности свою первую жену. Провинившемуся запрещалось появляться при дворе и уж тем более в окрестностях замка Ла Фер. Но все эти условия могли быть вскоре пересмотрены, так как у графа должен был родиться ребенок. «Нельзя же оставлять дитя без отца», — горестно вздыхал король.

Мне очень хотелось ответить, что, конечно же можно и даже нужно — когда речь идет о таком отце. Но, увы, не я ссужала монарха деньгами, да и никто из нас, в отличие от очень полезного ему графа.

Впрочем, кое-чего мы добились — мадам Аделин получила разрешение на раздельное проживание с мужем. И это было большой победой, учитывая явное недовольство, высказанное по данному поводу представителями церкви. Однако тут Франциск проявил лучшую часть своей натуры и не остался равнодушным к бедам женщины, подвергшейся насилию со стороны супруга. Так что разрешение было дано, причем бессрочное.

Правда, все это опять-таки касалось лишь жены графа, но не его ребенка, готовящегося появиться на свет. Вопрос с наследником графства де Граммон Франциск I оставил на потом. Он все еще лелеял робкую мысль о примирении супругов, хотя и убедился, что Аделин совершенно непреклонна в своем желании жить вдали от мужа.

Вторым делом, которое тоже нужно было решить как можно скорее, стало получение патента на мой сидр. Благо, весь двор и все необходимые для этого службы находились сейчас в Блуа, так что королевская канцелярия составила мне привилегированную грамоту, а Франциск I лично поставил на ней свою печать. После грамоту внесли во все необходимые «регистры», и я наконец успокоилась на этот счет.

Помимо патента герцогу де Монморанси удалось выбить для меня налоговые льготы на производство и продажу яблочного вина, так что данную часть поездки можно было признать абсолютно удавшейся. Особенно с учетом того, что вся аристократия, присутствовавшая на зимних праздниках, разумеется, мгновенно прознала про новый напиток, поданный на стол самому королю, и я внезапно оказалась завалена многочисленными заказами. Теперь по возвращении в графство меня ждало множество дел и забот.

Но самым радостным и чудесным в этих днях, проведенных в Блуа, стало время, разделенное с Анри. Конечно, все в рамках приличий, но, Боже, как же восхитительно было просто гулять с ним по улочкам маленького городка, держаться за руки, прятаться от чужих взглядов в оранжерее или свободных комнатах замка и срывать с губ друг друга такие желанные и невероятные поцелуи.

А еще мы разговаривали — много и долго. Иногда серьезно и вдумчиво, а иногда с таким искрометным юмором, что даже позволяли себе откровенно смеяться, не прячась за масками притворного благочиния. Разговоры шли обо всем на свете: помимо того, что Анри рассказывал о своем детстве и учебе во франкийских университетах, а я делилась планами на будущее, мы еще обсуждали наши взгляды на жизнь, философские воззрения, отношение к воспитанию детей и кучу других животрепещущих тем.

Омрачало наше общение лишь грядущее расставание. Каролина, тетушка и я скоро должны были вернуться в родное графство, а доктор оставался здесь, при герцоге. Пока мы с ним не придумали, как можно решить вопрос с нашей «огромной», по меркам нынешнего общества, разницей в статусе. Даже осторожный намек, сделанный его светлости де Монморанси тетушкой Флоранс, разумеется, заметившей мои страдания и решившей помочь в столь нелегком деле, вызвал у герцога весьма суровую реакцию. О протекции короля и вовсе пока нельзя было и мечтать.

Нет, конечно, у нас имелся один выход. Тот самый, который в свое время посоветовал Жилю его батюшка, шевалье де Вассон. Но я знала, что Анри ни за что на свете не пойдет на столь неблаговидное в его глазах деяние и уж тем более не предложит его мне. Он действительно был благороднейшим человеком на свете, но, как и всякая не показная чистота и доброта, это благородство имело свою цену.

Я, по понятным причинам, не смотрела на эту сторону жизни так строго. И если бы мы жили на несколько веков позже, то уже давно были бы вместе не только душой, но и телом. Однако здесь я не имела права пойти на такой шаг — на высший свет мне было наплевать, но я не могла и не хотела ронять себя в глазах шевалье. Иначе это бы на всю жизнь легло между нами гнетущей тенью.

А посему у нас оставался только один путь.

— У его величества образовались очередные территориальные притязания к Италии и Священной Римской империи, так что весной наши солдаты отправляются куда-то под Милан, — сообщил мне Анри. — Его светлость планирует активное участие в этой военной кампании, и я еду вместе с ним. Там, на поле боя, я постараюсь отличиться и завоевать себе право на надел земли и баронский титул. Если же этого не произойдет, нам придется подождать еще какое-то время, пока не представится другой случай.

Мы с доктором сидели в дальнем конце оранжереи, моя ладонь лежала в его руке, и при этих словах я прижалась к нему чуть теснее.

— Опять сражения… Анри, Господи, как же мне не хочется вас отпускать. Я все понимаю, но… боюсь. Я очень за вас боюсь. В конце концов, ваша жизнь важнее того, сможем ли мы быть вместе.

— Но зачем тогда эта жизнь нужна, Лаура? Да, мы можем не рисковать, просто отказаться от всего, что нам обоим дорого и важно, сочетаться браком с нелюбимыми, но «подходящими» людьми и жить спокойно, тихо, безо всяких волнений. Как в болоте. То есть умереть гораздо раньше, чем закончится срок, отведенный нам Господом на земле. И каждый день, каждый Божий день помнить, что могло быть совсем по-другому. Разве вы этого желаете?

Я с неожиданной яростью качнула головой.

— Нет. Ни за что.

— Тогда иного выхода у нас нет. Мы должны пойти на этот риск.

— …если хотим просыпаться в объятьях друг друга, быть вместе, держать на руках наших детей… — медленно кивнула я.

Шевалье нежно коснулся губами моего виска.

— Да, мой зимородок.

Я невольно улыбнулась.

— Почему «зимородок»?

— Потому что это стремительная маленькая птичка с ярким оперением, которая при необходимости может отважно броситься в воду, а потом вновь взмыть в небеса. Раз увидев, ее невозможно забыть, и в опасность она ныряет с таким же бесстрашием, как вы.

Я обвила шею Анри обеими руками и прижалась губами к его губам.

— Но в этот раз рисковать придется только вам. И я буду ужасно волноваться.

— Дождитесь меня, Лаура. Просто дождитесь, я обязательно вернусь.

— Запомните эти слова, шевалье. Вы только что дали мне обещание. Так сдержите его, как человек чести.

Вместо ответа доктор запустил ладонь в мои волосы, притянул к себе и поцеловал так, что на несколько минут я думать забыла обо всем на свете.