Развод с тираном

22.2

Связь обрывается. Регина продолжает держать телефон ещё несколько секунд в надежде, что всё это шутка, розыгрыш, чей-то больной эксперимент. Потом экран гаснет, и я вижу, как у неё подгибаются колени. Она опирается ладонью о стену, чтобы не упасть. А я вспоминаю о том, что и сам с телефоном, на связи, которую не вырубил.

— Кирилл, — выталкиваю сквозь зубы, — это моя бывшая. Она забрала ребёнка. И назначила встречу. У нас полчаса.

— Принял, — коротко отвечает начальник СБ. — Работаем.

Я отключаюсь, убираю телефон в карман. И понимаю, что жены в гостиной больше нет. Она на ходу надевает пальто, направившись на выход из квартиры. Пальцы дрожат так, что пуговицы с первого раза не поддаются.

— Я поеду, — говорит, не глядя на меня, едва понимает, что я догоняю. — Одна.

— Нет.

Жена вскидывает голову. В глазах — страх, такой чистый и голый, что от него перехватывает дыхание.

— Она сказала, чтобы я ничего не говорила тебе, — выдыхает. — Если узнает — пожалею. Я не могу рисковать Златой. Только не ею, Олег.

Я подхожу ближе и останавливаю её движением руки. Не грубо. Просто кладу ладонь ей на предплечье. Она вздрагивает, но не отталкивает, и я пользуюсь этим.

— Послушай меня, — говорю тихо, но так, чтобы каждое слово врезалось. — Она сказала «одна», потому, что хочет, чтобы ты была без защиты. Чтобы ты думала, будто у тебя нет выбора. Но он есть. Теперь, когда мы знаем, кто именно забрал Злату, мы её вернём в самое ближайшее время. В любом случае. Понимаешь?

Регина сглатывает.

— Она ненормальная. Она…

— Именно поэтому ты туда одна не поедешь.

— Но если ты поедешь, она может…

— Не может. Ничего она не сделает. Я разберусь. Просто верь мне. Хорошо? Да, я не самый лучший муж. Но для дочери я мир переверну, если придётся. Ты же это и сама знаешь, так ведь?

Молчание падает между нами тяжёлым грузом. Регина смотрит на меня, а в её глазах — сплошные противоречия. Я вижу, как в ней борется всё сразу: страх принять неверное решение, страх за Злату, желание верить и невозможность поверить мне. Она не может определиться. Боится. Я не могу её за это винить. И не виню. Просто иду вместе с ней на выход.

— Если что-то случится… — её голос становится сиплым, ломается, едва она понимает, насколько я непреклонен.

— Ничего не случится, — говорю ровно. — Потому что я не позволю.

За нами захлопывается входная дверь, и я жму кнопку вызова лифта.

Лифт едет слишком медленно.

Я стою рядом с Региной, не касаясь, но ощущая её кожей. От неё пахнет домом, грудным молоком и чистейшим страхом. Настоящим, животным. Таким, который не кричит, а сжимает изнутри, лишая воздуха. Она смотрит в пол, будто там можно найти ответ, которого нет ни у кого.

Цифры этажей сменяются, а у меня в голове только одно: успеть.

Наконец, двери лифта раскрываются.

Я вхожу первым. Регина сразу за мной. Мы не говорим ни слова. Не потому, что нечего сказать. Потому что каждое слово сейчас лишнее. Оно может сломать хрупкий контроль, который я держу за сцепленными зубами.

На улице холодно. Морозный воздух режет лёгкие, но я этому рад. Он помогает не сорваться.

Мы садимся в машину. Я завожу двигатель, выворачиваю руль резко, без лишней осторожности. Шины скребут по асфальту, когда я съезжаю с газона. Город снова сжимается до маршрута: дом жены — железная дорога, старая ветка на окраине города. Всё остальное неважно. Регина сидит, вцепившись пальцами в ремень безопасности, будто он может удержать её от распада. Несколько минут мы едем молча. Потом она всё-таки заговаривает:

— Олег? — её голос тихий, почти потерянный. — Когда мы найдём Золотинку… давай вернёмся в дом твоего деда.

Я бросаю на неё короткий взгляд.

— Там же частная территория, охрана, камеры, — продолжает она, торопливо, будто боится, что не успеет договорить. — Туда никто не заходит просто так. К нам никто не сможет приблизиться. Надо было сразу там оставаться. Я… я не хочу больше рисковать.

Слова бьют точно в цель. Потому что она права. Потому что это моя ошибка. Заигравшись в постижение благодетели я забыл о самом важном. Я так сильно помешан на контроле не потому, что какой-нибудь законченный социопат. Иногда это может стоить чьей-нибудь жизни.

— Вернёмся, — отвечаю после короткой паузы, оставив всё остальное исключительно при себе. — Обещаю.

Регина кивает. Сжимается ещё сильнее. Её взгляд устремлён вперёд, но я вижу, как мысленно она уже держит дочь на руках.

Телефон вибрирует.

«Дед» светится на экране.

Я знал, что он позвонит. Он всегда знает всё обо мне, так что не удивительно. Я включаю громкую связь, не сбавляя скорости.

— Олег, — голос старшего Дубровского звучит спокойно, но под этой спокойной интонацией слышится сталь. — Мне доложили. Чем помочь?

Регина вздрагивает, услышав его.

— Если что, я скажу, — отвечаю коротко.

— Понял, — без лишних вопросов. — Береги голову. И ребёнка.

Связь обрывается. Дальше дорога идёт через пустырь. Там нас ждут старые фонари и тёмные силуэты деревьев. Здесь практически не ездят машины, им здесь банально нечего делать, ведь в конце улицы лишь тупик.

А потом, в какой-то момент я вижу её.

Люльку. Нашу.

Она лежит прямо на путях. Маленькая. Нелепо чуждая этому месту.

Мир в одну секунду перестаёт существовать вместе с рухнувшим осознанием всего происходящего.

— Олег… — слышится от Регины.

Не отвечаю. Смотрю на красный сигнал семафора. Слышу глухой гул.

Поезд. Близко. На полном ходу.

— Не смотри, — единственное, что бросаю, так и не обернувшись к жене. — Сиди в машине. Что бы ни было, не выходи.

— Олег! — её голос срывается в крик.

Я бью по тормозам так резко, что машину заносит, разворачивает боком. Но это неважно. Выскакиваю, не захлопнув дверь. Д о рого каждое мгновение. Холодный воздух врезается в лицо. Под ногами — сперва гравий, затем шпалы. Гул становится громче. Я бегу. Не думаю. Не считаю. Не анализирую.

Во мне живёт только одна мысль: успеть.

Люлька всё ближе. Поезд — тоже. Я хватаю её обеими руками, в тот самый момент, когда вибрация рельс достигает пика.

Поезд… Вот он…