Развод с тираном

22.3

Регина

Мир ломается не сразу.

Он сначала замирает.

Всё вокруг в эту секунду становится ненормально ясным.

Снег на обочине — грязный, серый, с чёрными прожилками, как будто его кто-то испачкал углём. Узкая дорога — влажная, с мелкими камнями, которые блестят в редком свете. Воздух — ледяной, но не “зимний”, а такой, что режет горло, будто вдыхаешь осколки.

Я слышу собственный вдох. Один. Длинный. Судорожный.

А потом — гул.

Сначала он где-то далеко, как будто земля начинает ворчать. Потом нарастает, становится плотнее, тяжелее. И это уже не просто звук. Предвестник. Чего-то очень-очень плохого.

Я понимаю, что поезд рядом, раньше, чем вижу его.

Олег подрывается ему навстречу, будто в нём срывается пружина. Теперь все механизмы сломаны. И нет пути назад. Он просто… летит. К рельсам. К люльке. К поезду. К смерти.

— Олег… — срывается с губ уже беззвучно.

Он не слышит. Не оборачивается. А я понимаю, что муж ни за что уже не остановится. Что бы ни случилось. Вот и вцепляюсь пальцами в ремень безопасности, потому что кажется, что если я отпущу, то исчезну.

Сердце рвётся туда, к нему. Он не должен быть там один.

А я не должна оставаться на месте, тем более здесь.

Но по факту даже вдохнуть-выдохнуть больше не выходит. Застрял воздух. И я застряла. В этом самом жутком моменте.

Поезд вылетает из-за поворота. Огромный. Чёрный.

Он сносит всё.

Я больше не вижу силуэт мужа, больше не слышу себя, хотя мой рот открыт. Немой крик выходит из груди и не превращается в звук, он превращается в чистую боль, которая разрывает меня изнутри, как если бы меня разорвали руками.

Вагоны с грохотом стрелой несутся перед глазами, один за другим. Колёса стучат. Ветер гудит, с силой прорываясь между ними, пока я в ужасе мечусь взглядом, пытаясь хоть что-то рассмотреть в просветах между ними.

Всё ещё не вижу. Ничего.

Сердце в груди бухает тяжело, медленно, будто заранее знает, что это его конец. Через миг оно окончательно замрёт и больше никогда не забьётся.

В голове и той пусто. Лишь одна мысль бьётся в ней.

Мы не успели…

Мир существует всё ещё в этих застывших фрагментах. Я не знаю, сколько времени на самом деле проходит. Минута? Две? Десять? Для меня оно растягивается в целую вечность. Я смотрю на несущиеся мимо вагоны и понимаю, что всё произошедшее между мной и Олегом — плохое, хорошее, недосказанное, больное… оно закончилось только что. Под этим поездом.

Это невозможно.

Этого не может быть.

Это не со мной.

Но поезд несётся дальше, не зная, что только что убил меня. Нас. Ведь их нет. Ни мужа, ни люльки с дочерью.

Да, он скотина, козёл, гад!

Но он мой гад!

И это от него у меня дочь.

А без них и меня нет. Не представляю себя без них. Лучше бы я ещё раз как-нибудь отомстила мужу, чем вовсе без него. Вот так. Я это очень чётко сейчас понимаю. Ни одна ссора, ни одна ошибка, не стоит вот такого. Всё можно пережить, простить, пусть с ними только всё будет хорошо.

О том и молюсь.

Когда исчезает последний вагон, тишина падает так резко, что у меня закладывает уши. Я слышу, как где-то хлопает автомобильная дверца, как будто хрустит снег под чьими-то шагами… Нет, не будто. В самом деле хрустит. А после взрывается криком где-то справа.

— Олег!..

Я оборачиваюсь резко. На этот полный отчаяния голос. Ещё до того, как на сознание обрушивается первое понимание. Руки дрожат, пальцы не слушаются, я трижды судорожно дёргаю ручку, прежде чем она поддаётся, и я могу открыть дверь. Не выхожу, буквально вываливаюсь наружу.

Ноги практически не гнутся. Я едва ли чувствую их. Но это неважно.

Я иду прямо к ней.

Распущенные тёмные волосы, как флаг развеваются на ветру, а некогда красивое лицо искривлено в гримасе полнейшего шока. За ней неподалёку стоит тёмный джип. Это из него она выскочила, как и я прежде, в полнейшем ужасе уставившись на ещё горячие после пронёсшегося поезда рельсы.

Она. Ира. Та, из-за кого Олег прыгнул под поезд, и…

Моё сердце всё-таки отказывается биться.

В её руках я вижу свёрток. Знакомое белое одеяльце, в котором кто-то возится. Ушей достигает тихое кряхтение и короткий писк, полный недовольства. Тот самый, после которого следует уже настоящий плач.

Злата.

Моя Золотинка.