Развод с тираном

22.5

Ира замирает так резко, будто в неё сперва воткнули нож, а затем несколько раз провернули. Её лицо белеет, губы дрожат.

— Олег… — выдыхает она, и в этом имени уже нет прежней уверенности, ненависти или злобы, есть только страх.

А я медленно оборачиваюсь. И в самом деле вижу его. Он дышит тяжело, будто каждый вдох даётся с усилием. На виске застывает кровь. На костяшках — грязь и царапины. Лицо бледное, но глаза… глаза такие, что у меня внутри всё проваливается. Не ярость даже. Не просто гнев или беспощадная злость. Там что-то гораздо хуже. Там та самая холодная точка, в которой человек принимает решение и уже не меняет его.

А, зная, Олега…

Хотя, как в моей голове, мелькает эта сейчас совершенно ненужная мысль, так и пропадает. Меня накрывает по-настоящему. Сначала приходит облегчение. Такое дикое, что у меня опять подкашиваются ноги. Потом настигает запоздалая паника, которая вдруг выходит через тело. Руки дрожат сильнее, даже зубы стучат, как у ребёнка. Я хватаю воздух, но он не проходит.

— Ты… — пытаюсь сказать, но язык будто к нёбу прилип. — Ты…

Олег смотрит на меня в ответ, и я вижу в его синих глазах, как он тоже будто сломлен. Но ровно настолько, чтобы я поняла — не только я была близка к той самой грани, где сердце не билось. Он тоже. Мы оба были там.

Всё это — едва ли в несколько секунд промедление. Но Ире и того хватает. Она отступает к джипу в поисках спасения внутри него.

— Я… я не… — начинает лепетать. — Я же не знала, что поезд так…

— Ты знала, — перебивает Олег спокойно. — Ты, сука, всё знала. Как и знала, что тебе будет за это. Я однажды тебя уже предупреждал. Дважды не повторяю. И это ты тоже знаешь.

Если можно побледнеть ещё сильнее, именно это с ней происходит.

— Олег, я… я просто хотела, чтобы она… чтобы она почувствовала… чтобы… — сбивчиво оправдывается Ира, пока её рука цепляется за дверь.

Больше она не успевает. К ней уже подходит начальник охраны Олега — Кирилл. В отличие от всех нас, он абсолютно немногословен.

— Олег Евгеньевич, — бросает коротко.

И в этом имени всё. Поддержка. Вопрос. Готовность выполнить любой последующий приказ. Тот самый, который следует незамедлительно.

— Без ментов, — единственное, что произносит Олег.

“Как это, без ментов?” — хочу возмутиться, ведь за то что она сделала, ей даже пожизненного мало.

Но вслух я ничего не говорю. Все возможные слова застревают в горле, едва его ладони на моих плечах сжимаются на краткий миг чуть сильней, а затем муж окончательно разворачивает меня к себе. Первым делом беглым, но внимательным взглядом осматривает Злату. Уже потом прижимает нас обеих к себе.

До этого момента я считала, что слёз на сегодня уже не может быть больше.

Может.

Ещё как.

Они градом скатываются по моим щекам, пока Олег осторожно и бережно обнимает нас с дочерью.

— Всё хорошо, принцесса. Прости, не хотел тебя напугать. Свалился в кусты, а там овраг, скатился по нему, пришлось обратно взбираться. Не вышло быстрее.

Его словам вторит визгливый вопль Иры:

— Нет! Олег, подожди! Я… я всё объясню! Я…

Я больше не вижу её. Но и так понимаю, что её уводят куда-то прочь. И почему-то вовсе не к машинам. Туда, где за рельсами виднеется лес.

— Ты не можешь так со мной поступить! Вы за это поплатитесь! — визжит она. — Я… я модель! У меня контракты! Ильдар всё узнает! Он заступится за меня! Вы не имеете права!

Хочу обернуться, но Олег не позволяет.

— Золотинка наверное уже замёрзла. Да и проголодалась. Пойдём в тепло? — перетягивает на себя внимание муж.

— А она? — единственное, о чём спрашиваю.

— Больше не побеспокоит никого из нас.

Не уверена, что действительно хочу знать все подробности, поэтому лишь рассеянно киваю, пока мы идём к нашей машине. Он так и придерживает меня за плечи, не отпускает. Лишь раз, чтоб утереть большими пальцами слезы с моих щёк. Те тоже почти высыхают. Или нет.

Стоит оказаться в тепле салона, наедине, как их опять слишком много становится. Я не хочу плакать. Но и остановиться не могу.

Не получается.

— Я думала, всё. Думала, ты умер. Я… — произношу едва слышно.

— Я здесь, — говорит глухо. — Слышишь меня? Злата тоже с нами. Всё.

И вот тут я начинаю плакать так, как не плакала никогда. Не красиво. Не тихо. А взахлёб. С судорогами. С дрожью. Меня трясёт хлеще, чем прежде. И молчать тоже не получается. Мне нужно выплюнуть это, вытолкнуть, выдохнуть, выгнать из себя.

— Ненавижу тебя, — всхлипываю, и сама понимаю, как нелепо это звучит, но и тогда не прекращаю. — Я… я столько раз… хотела, чтобы ты… чтобы ты исчез… чтобы мне стало легче… а потом…

Я закрываю глаза, потому что картинка поезда снова встаёт перед ними.

— А потом я увидела, как ты побежал, — шепчу. — И… я поняла, что если ты исчезнешь… я не переживу. Я… я не переживу, Олег. Понимаешь?

Он не отвечает сразу. Но прижимает ближе к себе. С учётом, что Олег посадил нас на заднее сиденье, это легко. Куда сложнее чувствовать, как его грудь вздрагивает от моих слов. Как шумно он выдыхает в мои волосы. Как будто удерживает себя на том же тонком лезвии истины, что и я.

— Принцесса… — хрипит глухо.

Объятия становятся только сильнее.

— Я тебе уже говорила. То, что ты сделал, невозможно простить. И я не прощаю, — говорю и сама слышу, что это звучит, как приговор и как просьба одновременно. — По крайней мере, не сейчас. Не сразу. Но…

Слова застревают. Я сглатываю. Заново прижимаю Злату ближе.

Да, мне нужна пауза. Пауза, которой я пользуюсь, чтобы сказать, возможно, одни из самых важных слов в моей жизни:

— Но я дам тебе шанс, — выдыхаю наконец. — Потому что сегодня… я поняла, что нет ничего страшнее, чем думать, что ты погиб. Ничего. Понимаешь? Я… я не хочу так больше. Не хочу жить в этом аду. Без тебя.

Олег смотрит на меня долго. Слишком долго. И в какой-то момент его лицо меняется. Не становится мягким. Не становится улыбчивым. Просто…

Он наклоняется ниже и целует меня.

Не так, как раньше, как ревнивый непреклонный собственник.

Коротко. Осторожно.

Губы касается сперва виска, затем лба, переходят на скулу. Потом на макушку Златы.

— Клянусь тебе, принцесса. Ты не пожалеешь. Я сделаю для этого всё.

Я хмыкаю сквозь слёзы. Горько.

— Тебе не привыкать клясться мне, — выдыхаю. — А потом делать по-своему.

Он почти улыбается. Но только почти.

— Тогда я буду доказывать, — отвечает он, оставаясь предельно серьёзным. — Делом. Днём. Ночью. Сколько понадобится. Хоть до конца своих дней.

Я закрываю глаза и просто позволяю себе быть в его руках. Хоть секунду. Потому что эта секунда — не про прощение. Она про то, что мы живы. Про то, что Злата сопит у меня на груди. Про то, что поезд прошёл, и не забрал с собой всю мою жизнь. Нашу.

Да, я не знаю, что будет дальше.

Это же жизнь.

Но впервые за долгое время я по-настоящему чувствую, что действительно может быть лучше, чем было и есть. Как и мой муж.