Развод с тираном

Глава 19

Когда я подъезжаю к дому её родителей, сердце бьётся так, будто я снова стою перед роддомом. Пальцы немеют на руле. Я даже дышу иначе — коротко, будто воздух теперь чужой. Она выходит на крыльцо со Златой на руках. И на секунду всё внутри меня просто срывается.

— Привет… — выдыхаю с хрипом, будто три дня молчал.

Злата лежит у неё на груди — крошечное тёплое чудо, утонувшее в розовом конверте. Поджимает кулачки, морщит носик, тихо сопит, будто возмущается этой холодной зимой. И я таю. Размазываюсь. Превращаюсь в мягкое месиво, хотя должен быть камнем.

— Привет, маленькая, — говорю так тихо, что голос едва слышен.

Она открывает глаза — чуть, на долю секунды, и моргает. Просто моргает. А я стою, как идиот, которому дали в руки мир и запретили сжать кулак.

Что со мной делает этот крошечный человечек…

Регина молчит, но я чувствую, как её рука чуть крепче прижимает дочку. Она насторожена. Отстранена.

— Можно? — спрашиваю, не касаясь.

Регина кивает. Очень медленно. Я опускаю ладонь к Златиной спинке. Прикасаюсь через конверт. И внутри всё переворачивается. Точно кто-то мягко, но резко сжимает сердце.

— Как она? — спрашиваю.

— Спала плохо. Животик немного… — тихо цокает языком жена, поправляя конверт. — Но ничего. Держится, умница.

Я замираю. Злата замирает. Регина — тоже. На секунду, в этой краткой паузе мы будто семья. Настоящая. Её дыхание, моё, маленький комочек между нами — и тишина, от которой хочется кричать. Потому что это так близко к тому, что могло бы быть… и так далеко от того, что есть на самом деле.

Регина первая отводит взгляд.

— Поедем?

Я киваю.

— Поедем.

Она не имеет ни малейшего понятия, куда я её везу. Я не говорю. А она и не спрашивает. Зафиксировав люльку со Златой, мы едем молча. Со мной только её дыхание, да гул дороги. И впервые за много дней я не ищу её руку, не касаюсь пальцев, не смотрю слишком долго, утоляя свою жажду по ней. Просто везу.

Дорога съедает километры, а я — собственные мысли.

Когда машина останавливается у нужного дома, она поднимает голову. Сначала в окно. Потом на меня.

— Что это?

— Квартира.

— Чья?

— Твоя.

Последующая пауза такая длинная и ледяная, что я почти жалею о своих словах. Регина смотрит на меня, как на человека, который сказал ей самые страшные слова в мире.

«Твоя» — в её понимании звучит, как «Я тебя купил».

— Олег… — выдыхает она тихо, почти шёпотом. — Что ты опять задумал?

Я глушу двигатель и открываю дверь.

— Ничего. Пойдём.

Лифт поднимается долго. Она стоит рядом, но будто на несколько метров дальше, прижимает люльку к себе так крепко, что пальцы белеют. Её плечи тоже напряжены. Она готова к удару. В любой момент. А я невольно усмехаюсь про себя, осознавая, как горько, когда твоя жена готова довериться кому угодно, но только не тебе.

Что ж, заслужил…

Двери открываются. Дальше — светлый коридор, новая входная дверь.

— Заходи, — открываю замок.

Она делает шаг и сразу замирает. Не потому что дорого. Тут нет роскоши. Нет показухи. Только тёплый мягкий свет, натуральные ткани, белые стены, аккуратная кухня, запах чистоты и тепла. И детская.

— Что это… — она говорит до того тихо, будто боится шумом всё разрушить. — Что ты сделал?

— Купил тебе квартиру, — говорю, как есть.

— Олег…

— Чтобы ты могла жить сама. Со Златой. Без меня.

Регина оборачивается. Резко. В глазах — недоумение.

— Зачем?

Слово летит в меня, будто удар.

— Потому что ты просила пространство.

— Я просила отпустить, — выдыхает она.

В её голосе — не злость, не обида. Усталость, от которой ногам хочется подломиться.

— Я отпускаю, — произношу и сам не верю, что смог это сказать.

Хотя она и тогда не верит. Лишь хмурит брови.

— А подвох где?

— Нет подвоха.

Теперь жена щурится, смотрит на меня уже с подозрением.

— Ты никогда не делаешь ничего просто так, — не соглашается и вслух.

— Научился, — вру наполовину.

На самом деле я учусь прямо сейчас.

Регина проходит глубже. Смотрит гостиную. Трогает пальцами плед. Прикасается к спинке дивана.

— Это всё… новое?

— Да.

— За одну ночь?

— Не за одну, — отвожу взгляд.

Потому что вспоминаю утро: как рабочие бегали по пентхаусу, ставя мебель и подключая технику; как я сам раскладывал постельное бельё, проверял температуру в детской, выбирал подгузники, вычислял, какой плед будет мягче.

Регина идёт на кухню. Открывает один из шкафчиков. Там — детские смеси, бутылочки, вода.

— Ты даже это…

— Да.

— Зачем? — её голос чуть дрожит.

— Чтобы вам было удобно.

Она проходит в спальню. Останавливается в дверях.

— Постель…

— Такая, как ты предпочитаешь.

Потом заглядывает в детскую. Там ещё одна люлька, ночник, тёплый ковёр, увлажнитель воздуха. Жена подходит, касается бортика и говорит чуть слышно:

— Здесь тепло…

Это слово бьёт по мне больнее любого её крика. Потому что в нём нет благодарности. Есть факт: ребёнку здесь должно быть хорошо. А вот она сама явно не знает. Выходит в коридор.

— Мне ничего этого не нужно, — выносит кратким вердиктом.

С одной этой её фразы моё сердце будто безжалостно полосуют ржавым ножом. Но я делаю очередное усилие над собой. Не подаю виду. Давлю все напрашивающиеся эмоции и мысли на корню. Единственное, что обозначаю:

— Когда ребёнок остаётся с матерью, отец платит алименты. Считай, это они.