Развод с тираном

12.2

Олег склоняется надо мной, тень от его фигуры закрывает всё, и я не могу отвести взгляд. В груди холодеет от ужаса. Его ладонь касается моей щеки — уверенно, так, будто он имеет на это право.

— Ты думала, я позволю тебе убежать? — голос низкий, хриплый, и в этих нотах слышится не угроза, а обещание. — Принцесса, ты меня разве не знаешь? Я никогда тебя не отпущу. Ты моя.

— Уйди… — мой шёпот звучит жалко даже для меня самой. — Я не хочу…

— Не хочешь? — Олег усмехается, большим пальцем скользит по моим губам. — А глаза выдают обратное. Ты вся дрожишь, потому что ждала именно этого. Ждала, когда я приду. Ждала?

Я отворачиваюсь, но он берёт меня за подбородок, разворачивает лицо обратно. Его близость сводит с ума: дыхание горячее почти обжигает.

— Зачем ты продолжаешь лгать себе, Регина? — он почти не дышит, шепчет прямо у губ. — Ты всегда была моя. Даже когда ненавидишь. Особенно, когда ненавидишь. Ненависть — слишком сильное чувство, которое не испытывают к тем, на кого всё равно.

— Неправда… — слова рвутся наружу, но голос срывается.

— Тогда докажи, — Олег наклоняется ещё ближе. — Оттолкни меня.

Я пытаюсь поднять руки, но они предательски виснут, не слушаются. А мой тиран-муж улыбается так, словно победил уже в этот миг.

Его пальцы скользят по моей шее, задерживаются у ключицы, и от этого простого движения по коже расходится дрожь. Сердце бьётся так громко, что я уверена — он слышит.

— Скажи, что не скучала, — его голос становится мягким, почти ласковым. — Что не вспоминала наши ночи. Я вот помню. Каждую. А ты?

— Я… сказала же, ненавижу тебя! — выдыхаю.

Но он лишь тихо смеётся, едва касаясь губами мочки уха.

— Ненависть — это та же любовь, только с когтями.

Его ладонь ложится мне на талию, притягивает ближе. Я задыхаюсь, пытаюсь вырваться, но сопротивление тает, как лёд на солнце. Всё слишком знакомо: его запах, тяжесть тела, то, как он берёт пространство вокруг, лишая возможности думать.

— Олег… — в голосе больше мольбы, чем протеста.

— Тише, принцесса, — отзывается он.

И накрывает мои губы поцелуем. Сначала жёстким, требовательным, почти болезненным — как пощёчина, только сладкая. Его зубы чуть сжимают мою нижнюю губу, заставляя вскрикнуть и в то же время впустить его. Он берёт меня стремительно, властно, как истинный завоеватель.

Но постепенно что-то меняется. Резкость сглаживается, напор сменяется затягивающей глубиной. Его язык проникает глубже, скользит жадно, будто пьёт меня. И я вдруг обнаруживаю, что отвечаю. Что сама тянусь навстречу, ищу его дыхание, ловлю его движения.

В голове вспыхивает отчаянная мысль: «Стоп. Хватит. Ты должна остановиться!» Но тело предательски не слушается. Каждое его прикосновение обжигает, срывает стон, который я глотаю вместе с воздухом. Его ладонь на затылке держит меня крепко, не позволяя отстраниться, и от этого я дрожу ещё сильнее.

Он целует так, что мир вокруг перестаёт существовать. Ни страха, ни ненависти — только жар, который разгорается внутри. Его пальцы скользят по шее, по плечу, будто рисуют огненные линии на коже. Я сжимаю его рубашку в кулаках, потому что иначе утону.

Каждое слово между поцелуями ломает остатки моей воли:

— Вот так… моя… всегда моя…

Я задыхаюсь, но не останавливаюсь. Губы горят, дыхание рвётся наружу, и вместо протеста я слышу собственный стон — глухой и прерывистый.

И в этот миг я понимаю: я проигрываю.

— Видишь? — он отрывается от поцелуя на миг, его глаза сверкают победой. — Ты моя. Всегда.

— Нет… — мотаю головой изо всех сил.

Но протест звучит слабо, глухо. Его ладонь скользит выше, ощупывает изгибы моего тела так уверенно, будто Олег и вправду единственный, кто имеет на это право. Я вздрагиваю от каждого касания, сама подаюсь ближе. Смешно — я ведь клялась никогда больше не подпускать его. Его рот двигается настойчивее, глубже, требовательнее. Я пытаюсь удержаться, но с каждой секундой сдаюсь всё больше. Олег словно знает каждую мою слабость, каждое место, куда нужно коснуться, чтобы я утратила контроль. Его ладонь ложится на мою шею, скользит вниз, по ключице, и я вся замираю, не в силах ни вдохнуть, ни выдохнуть. От этого простого касания по телу проходят сотни искр. Словно он держит в руках пульт от моего собственного сердца.

— Чувствуешь? — его шёпот срывается на хрип. — Ты дрожишь от меня, не от страха.

Я хочу возразить, но губы снова перехватывает жёсткий поцелуй, и мои слова тонут в нём. Я подчиняюсь. Сжимаю его плечи, цепляюсь до побеления пальцев, будто это единственный способ удержаться на плаву в этом бешеном потоке. Голова кружится, в ушах шумит, дыхания не хватает. Кажется, ещё немного — и я потеряю сознание от этого огня, что охватил всё внутри. Но я и тогда не отталкиваю его. Я отвечаю. С каждым новым движением всё яростнее, отчаяннее.

Он улыбается в поцелуе, чувствует, что победил, и это злит меня. Но вместе с тем ещё сильнее тянет к нему. Противоречие разрывает изнутри. Я ненавижу и хочу. Хочу до боли, до дрожи в коленях. Его ладонь на моей талии. Одно резкое движение — и я ближе к нему, чем когда-либо. Он накрывает меня своей тенью, своим теплом, своей силой. Я растворяюсь в этой безысходности, в его властном прикосновении, в том жаре, который он оставляет на моей коже.

— Не обманывай себя, — шепчет, почти рычит, муж. — Ты можешь притворяться сильной, но с тобой достаточно вот этого… — он медленно проводит пальцами вдоль шеи к груди, и у меня перехватывает дыхание: — …и ты сдаёшься.

Я ненавижу себя за то, что он прав.

Его рот вновь находит мой, руки держат крепко, не оставляя пространства для сомнений. Я уже не сопротивляюсь — только тону в этом, в его тепле, в его власти. Кажется, я растворяюсь, и всё, что остаётся, — это ощущение его силы и жгучего желания, которое накрывает меня целиком.

— Моя, — звучит у самого уха. — Всегда моя.

Я закрываю глаза, позволяя ему взять меня, чувствую, как он ломает остатки воли, и…

…и просыпаюсь.