Развод с тираном

12.5

Олег

Лифт едет долго, как затянувшийся удар в висок. Металл гудит в костях, пальто распахнуто, холод из коридора ничем не отличается от того, что внутри. На седьмом щёлкает лампа, двери расходятся, и тёплый свет комнаты для техников кажется липким, как пролитый сироп.

— Камеры, — говорю, не глядя на людей.

Запах пластика, горький кофе, потный страх. На столе — пульт, мышь, съехавшая на край коврика. На экране вырастает сетка окон: коридоры, лифты, лестничные пролёты. Таймкод бежит, как кровь по венам. Технарь отматывает, ловит нужный слот, задерживает дыхание. Я — нет.

Номер. Дверь приоткрыта ровно настолько, чтобы не ошибиться. В проёме — Шахов. Рубашка расстёгнута на одну пуговицу, пальцы на косяке, профиль собранный, как у человека, который рассчитывал время и промахнулся на секунду. За его плечом — женский силуэт. Регина. В моём личном кадре она всегда распознаётся с полпикселя: линия шеи, тень ресниц, привычка не прижимать плечи, даже когда страшно. Не «похожая». Не «может быть». Она. Здесь. У него. С ним. Наедине.

Внутри поднимается волна — тяжёлая, как бетон, глухая, как взрыв под землёй. Это не ревность. Ревность липкая, дешёвая. У меня — право. Собственность. Территория. Правила. И наказания за их нарушение.

Моя женщина не должна присутствовать в таких кадрах. Это не принцип — это аксиома: она не выставляется, не участвует в чужих семейных сценах, не попадает в принципе в объектив левых мужиков, не превращается в звезду с заезженным мыльным сюжетом для чужих глаз.

Этой записи уже два дня.

И ещё до того, как вижу, я заранее знаю, что будет на ней.

Но мне нужно удостовериться.

Своими глазами оценить. Лично.

Вот. Вижу.

Моя жена спит с моим врагом.

Вот почему этот мудак до сих пор ей помогает.

Все те два дня, что она в городе, а я, как одержимый прокажённый всюду ищу её. Каждый раз отставая всего на шаг.

Вот почему Шахов готов подставиться.

И это даже не мои умозаключения.

Не только мои…

Жена Шахова в кадре вместе с парочкой. Не кидает сцены. Не трясёт руками. Стеклянная, белая. Смотрит сначала на неё — коротко, как на факт; потом на него — долго, как на приговор. Губы тонкие, как черта на счётах. Ресницы не дрожат. Никаких истерик. У женщин, умеющих любить, есть два режима: огонь и лёд. Сейчас — лёд.

Полина Шахова не повышает голос. Говорит что-то короткое. И не слушает жалкие оправдания мудака. Разворачивается и уходит.

— Дальше, — говорю хрипло.

Технарь дёргает бегунок. В следующее окно выпадает коридор: Полина идёт. Шахов выбегает из номера за ней.

— Камеры снаружи, — бросаю.

Другая сетка. Главный вход, боковая рампа. Сердце перестраивается на другой ритм, плотный, как барабан. Я чувствую, как режется изнутри привычная сталь. Шахов догоняет жену. Что-то ей втолковывает. Но та не ведётся.

— Стоп, — я наклоняюсь ближе. — Повтори. Увеличь. Хочу знать, о чём они разговаривают.

— Звука нет, Олег Евгеньевич, — оправдывается.

— По губам, — раздражаюсь.

Технарь увеличивает. Пиксели дрожат. По губам читать — дело такое: половина — домыслы. Но мне не нужна фонетика. Мне достаточно… темпа. У Полины — рубленые, краткие. У него — растянутые, с провалами. Он «объясняет». Она «констатирует». Он «обещает». Она «резюмирует»: всё. Я слышу эту тишину лучше, чем слова. Потому что знаю — у таких женщин конца нет. У них есть только предел.

— Назад, — жестом. — Ещё раз.

Супружеские разборки заканчиваются обмороком жены.

Хм…

— Узнай, куда он её отвёз и в чём причина, — бросаю, наблюдая за тем, как Шахов грузит бессознательное тело жены в машину.

Не к технарю уже обращаюсь, конечно. У меня новый начальник охраны. Крёстный подогнал. Остальные кадры тоже из числа бывших ментов и военных в запасе. В общем, все те, кто чётко знает, как закрывать рот и открывать нужную дверь. Вот как сейчас. От всех тех, при ком моя сука-жена свалила, жёстко подставив меня, я давно избавляюсь.

— Узнаю в течении часа, — кивает старший охраны.

Я же возвращаю внимание к технарю. Смотрю все записи ещё раз. И снова. Снова. Смотрю и то, как через несколько часов мою жену забирает из отеля охрана Шахова. Я знаю, куда они её увозят. На военную базу. Там я тоже уже был. Как и на той базе отдыха, где после ночевала Регина.

Смотрю, да. А в голове автоматически выстраивается другая плёнка — не с камер перед глазами, а с её голоса по телефону.

Когда знаешь, кто именно помогает с побегом, не так уж и сложно поймать концы. Гораздо сложнее не сорваться, когда слышишь в ответ: “У меня предложение получше. Давай ты забудешь о моём существовании?..” или “я ни за что не вернусь к тебе. Никогда”.

Хотя нет.

Гораздо хуже — её молчание в ответ на моё «соскучился».

Как последний слабак сдал себя с потрохами.

Но ей плевать.

И теперь я вижу, знаю почему.

Из-за кого.

Внутри всё рвётся. Рвёт не словами, а каким-то плотным, рвущим светом: горит грудь, как бумага; боль режет, как лезвие; ярость поднимается в горле, и я еле держу клапан. Я считал, что могу всё объяснить себе холодом, расчётом, что я — не зверь, а механизм. Но вот оно: механизм начинает трещать на швах. Хочется встать, бросить телефон, ввалиться в кадр, вытащить их оттуда. Хочется разнести всё, что там есть: стены, мебель, рожу Шахова.

И раз так…

— Где он? — спрашиваю, обернувшись к старшему моей новой охраны. — Где этот ублюдок сейчас?

Ещё несколько минут, и у меня есть адрес. Машина — как капсула, глоток тишины. Дорога режет поздний вечер полосами фар, город тает в стёклах. Я думаю не о том, как доехать, а о том, куда врезать первым: в лицо, в самую середину солнечного сплетения, или может по печени.

Думаю об этом. На деле — рулю.

Адрес приводит меня туда, где молятся на блеск и отражения. Витрины светятся, как аквариумы с примитивными звёздами. Всё чисто, вылизано. Всюду суетятся, натягивают лампы, проверяют подвесы, отгружают кейсы с аппаратурой. Всё как на спектакле перед выходом: идеальный беспорядок, рассчитанный на публику. Но сама публика ещё не пришла. У ювелирного дома Шаховых скоро открытие новой сезонной коллекции, к ней вовсю идёт подготовка.

Вот только самого Шахова тут нет.

Склад, служебные помещения, комната «шоу-рума». Везде свой особый порядок, всё по чек-листу. Обхожу каждое.

Результат — ноль.

— Ты же сказал, что он здесь, — цежу сквозь зубы в трубку, тихо зверея, как только оказываюсь снаружи, набрав тому, кто меня сюда послал.

Недолгая пауза сменяется виноватым:

— Уточню.

Вообще, мой новый старший охраны — ровная фигура, взгляд как щётка. Много чего сделал за последние дни. Только поэтому я попускаю такой серьёзный косяк. Жду.

Ждать — это ломка: каждая секунда откладывается в теле, как воткнутый и провёрнутый нож, который давит на рёбра.

Ждать приходится немало.

Столько что ответ получаю, когда мы оба оказываемся лицом к лицу.

— Как сквозь землю провалился. Днём обедал с женой. Потом вроде как здесь находился. И отсюда не уезжал. Но… — не договаривает, кривится и разводит руками бывший оперативник в звании капитана.

У меня и у самого физиономию перекашивает. Вместе с очередным свербящим мозг воспоминанием: “У меня предложение получше. Давай ты забудешь о моём существовании?..”.

Сука.

Тварь.

Падла.

Слово за словом — и в груди рождается не просто злость, а холодная, расчётливая ярость, та, что перемешана с пресловутой ревностью, как масло с бензином: отравляет и поджигается легче, чем сухая ветка. Если у Шахова есть люди, которые умеют стирать следы, то у меня также есть возможности донести до него нужную мысль простым языком. Даже при таком раскладе. Если он не хочет быть найден, он прекрасно поймёт, что значит быть найденным иначе.

Сам заявится.

Нужно всего лишь для начала…

— Сожгите тут всё нахрен, — заканчиваю мысль вслух.

Эти слова падают не как угрозы в воздух, а как приговор, подписанный моей рукой.

Мудак ещё не раз пожалеет, что связался со мной.