Развод с тираном

16.2

Голос срывается, почти шёпотом. Даже не понимаю, что говорю, просто чувствую, что, если сейчас не прикоснусь, не переживу. Медсестра оборачивается, смотрит на врача. Та молчит, потом коротко кивает.

— Только аккуратно. Голова — выше, спина — на ладони. Не бойтесь.

Регина переводит взгляд на меня — удивлённый, осторожный. На секунду я вижу в её глазах что-то похожее на растерянность, может — страх. И всё же она протягивает ребёнка. Её пальцы остаются на пелёнке чуть дольше, чем нужно, словно не хочет отпускать.

И вот он…

Тот самый момент, ради которого я бы отдал что угодно.

Злата перекочёвывает в мои руки. Мир становится слишком тихим. Я боюсь даже моргнуть. Она почти ничего не весит. Как дуновение. Как молитва. Как прощение, которое я не заслужил. Грудная клетка под пелёнкой еле заметно поднимается и опускается. Я чувствую это кожей. Каждое движение — как удар молнии в сердце. Я сглатываю, пытаюсь вдохнуть, но в горле ком.

От неё пахнет молоком, антисептиком и чем-то ещё — теплом, человеческим. Маленький пальчик вдруг двигается и касается моего большого. Захватывает. Сжимает. Так слабо, но… Хватка есть.

Я не выдерживаю.

Что-то внутри рвётся.

Она дышит. Моя дочь. Моё дыхание. Моё искупление.

Я смотрю на неё и понимаю, что впервые за всё это время сам тоже вдыхаю. Не просто механически тяну воздух, как раньше, когда жил на злости, на адреналине, на ощущении власти.

Нет. Сейчас я дышу по-настоящему.

Медленно. Бережно. Так, будто весь мир может рухнуть от одного моего неправильного выдоха. Грудь сжимает так, что кажется — рёбра треснут.

Я держу Злату на руках, и каждая её крошечная черта — как удар в сердце. Тепло её тела обжигает, будто я держу в ладонях огонь, который нельзя погасить, но и нельзя обжечь.

Она так мала. Так невозможна. Я почти не верю, что она настоящая. Что это моя дочь. Что вот это всё — не сон, не видение, не наказание.

Рядом стоит Регина.

Глаза покрасневшие, но мягкие. Она смотрит не на меня, а на Злату, и улыбается — тихо, как умеют улыбаться только матери. Эта улыбка разрывает изнутри. Потому что я понимаю: я не был рядом, когда она страдала. Не видел, как её тело ломалось от боли. Не слышал крика, когда сердце ребенка замедлялось. Я ничего не знал. Не знал, что дочь не могла дышать. Что всё — буквально всё — висело на волоске.

И всё из-за меня.

Я даже не спрашиваю — вижу ответ в её взгляде. В том, как она избегает смотреть прямо на меня. Как сжимает руки, будто боится, что, если отпустит, я снова разрушу всё.

— Почему ты не сказала? — шепчу, не отрывая взгляда от ребёнка.

Регина не отвечает. Только прикрывает глаза, будто от усталости. Я понимаю: тупо не имело смысла. Что-то говорить мне — всё равно, что просить море о пощаде после шторма.

Я стою у стекла, когда Злату кладут обратно в кювез. Стою и не могу отойти. Смотрю, как крошечная грудь поднимается, опускается. Как луч света скользит по прозрачной крышке инкубатора. Как маленькие пальцы шевелятся, будто тянутся к жизни. И с каждой секундой внутри всё ломается сильнее. Я вспоминаю всё, что я сделал своей жене. Как привык ломать вещи. Как выжигал за собой мосты, убеждённый, что имею на это право. Как позволил себе думать, что могу всё контролировать. Но ведь не могу. Невозможно. По крайней мере, контролировать то, что действительно важно и значимо в этой жизни.

Я потерял не жену. Я потерял себя.

Тогда. В тот день.

Когда решил, что не обязательно прямо сейчас выбирать.

Надо было выбрать…

— Она сильная, — говорит Динара Рамилевна, возвращая меня в реальность. — И вы должны быть сильными тоже.

Я киваю, не доверяя собственному голосу.

— Сколько она будет здесь? — спрашивает Регина.

— Минимум пять дней. Мы наблюдаем. Нужно убедиться, что дыхание стабильное, давление ровное, и она набирает вес.

Пять дней.

Я не могу уехать. Не после этого. Не теперь. Ни на шаг.

— Мы останемся, — говорю сразу, даже не смотря на Регину.

Динара Рамилевна моргает.

— Это невозможно. Мы не размещаем родителей в отделении. Правила…

— Ваши правила я уважаю, — перебиваю низко и глухо. — Но я останусь.

— Простите, но…

— Просто назовите цену, — добавляю тихо. — Что вам нужно? Аппарат, оборудование, ремонт, новое крыло? Счёт. Любой.

Она замолкает. Смотрит на меня пристально. На секунду я вижу, как в её глазах колеблется профессиональная строгость и человеческое тепло.

— Нам и правда давно нужен новый аппарат УЗИ, — осторожно произносит она. — Но это не вопрос денег. У нас режим доступа…

— Я решу, — отрезаю коротко. — Главное — разрешите остаться.

Регина не вмешивается. Стоит рядом, прижав к себе халат. Смотрит на меня так, будто не узнаёт. По крайней мере, не того Олега Дубровского, который просто-напросто ломает, а того, который впервые просит.

— Хорошо, — сдаётся врач. — Мы подготовим палату в соседнем блоке. Но, пожалуйста, без самоуправства. Тут всё… очень хрупко.

— Я понимаю, — отвечаю.

И впервые — действительно понимаю.

Когда нас оставляют вдвоём в палате, стены кажутся слишком белыми, воздух — слишком тихим. Регина садится на край кровати. Молчит. Я стою у окна, потом поворачиваюсь, подхожу ближе. Злата дышит где-то рядом, в детском отделении, за стеной. Каждый звук оттуда — пульс мира, к которому я теперь привязан навсегда.

— Блокнот можешь оставить себе, — говорю, глядя на жену.