Развод с тираном

Глава 13

Неделя и ещё два дня.

Столько я топчу одни и те же улицы, рву людей на части допросами, сжигаю и давлю, ломаю чужие жизни, но результата — ноль. Регина исчезает. Опять. Да так, будто её напрочь вычёркивают из этого города. И чем дольше тянется эта пауза, тем ярче и громче я слышу в голове её голос: “Я ни за что не вернусь к тебе. Никогда”.

Я пытаюсь заглушить это работой, угрозами, переговорами. Мне ведь реально есть чем заняться. Проигранные тендеры вынуждают прикладывать вчетверо больше усилий, чтобы компенсировать все убытки за случившиеся просрочки, я вынужден перекраивать фактически с нуля все проекты и заново договариваться с инвесторами, искать новых, чтоб заткнуть бьющее фонтаном недовольство деда. Но ночь всё равно возвращает тишину — а в тишине её дыхание. И я помню, что она беременна. Каждый день короче, чем надо. Каждая неделя может стать последней перед родами. И я не рядом. Я, мать его, даже не знаю, где она.

Ощущение бессилия я не терплю. Оно грызёт, как ржавая железка. Когда-то я верил, что любая дверь открывается силой — денег, власти, нужных людей, связей. Но сейчас я вижу, что Шахов держит эту дверь изнутри. Он поставил свою спину между мной и моей женщиной. Он прячет её. И он потешается над тем, какой я лузер. Я это чувствую. Он ведь даже на пожар никак не реагирует. Всё ещё слишком спокоен. Его не вытаскивает ни пламя, ни ярость. Это значит одно: он уверен, что у него есть чем прикрыться. Уверен, что сможет держать мою жену так, что я никак не доберусь.

И каждый раз, когда думаю об этом, в груди зверски рвёт. Боль сливается, достигает апогея, утихает и усиливается вновь — как будто я в самом эпицентре девятого адового круга.

Голыми руками бы разорвал…

Чтобы его глаза больше никогда не смели смотреть на неё. Чтобы его губы даже не смели произносить её имя, не то что заговаривать.

Но пока я её не вижу, у меня только одна возможность…

Нет, не ждать. Не снова.

Ждать я больше не могу.

Невозможно.

И пусть то походит скорее на отчаяние.

Похрен.

Если Шахов не хочет по-хорошему, использую то единственное, чем надавить на него я ещё реально могу. Если уж на то пошло, мог бы с первого дня, как только понял, что он при делах. А ведь всячески старался не думать об этой возможности, чтобы не опустить собственную планку настолько низко.

Но планку всё-таки опускаю.

Шахов сам нарвался.

А я… я использую его жену.

Полина Шахова лежит на сохранении. Выяснить это не составляет труда. Разобраться со всем сопутствующим — тоже. В конце концов, с этой стороны Тимофей Шахов удара не ждёт.

И вот…

Больница. Белый коридор, запах хлорки и лекарства, щёлкающий свет над дверями. Здесь царит тишина, которая должна успокаивать. Меня она раздражает.

Всё рассчитано так, чтобы не оставить лишнего шума. Не потому, что я мастер тайных операций — просто у меня есть люди, которые делают то, что я прошу, и делают это без лишних вопросов. Пара звонков, пара переводов на нужные карточки — и одна симпатичная медсестричка становится менее наблюдательной для своего поста. Ничего криминального в этом нет — просто договорённость, от которой у неё не остаётся выбора. Она встречает дежурство уже в другом ритме, и больше не ходит по коридору туда-сюда. Всё просто: один взгляд, короткая сумма, и люди, которые должны были мешать, внезапно перестают являться препятствующим фактором, становятся союзниками.

У Шахова бодрая охрана. Но и с ними особой возни нет.

Всё та же симпатичная медсестричка в помощь всем нам. Она и лошадиная доза снотворного, которым медсестричка кормит их вместе с поданным горячим Эрл Греем в одноразовых стаканчиках.

Камеры? Их внимание выключают мои — не ломая ничего, не оставляя технических следов, просто выключают систему ровно на то время, которое необходимо. Пусть потом кто-то скажет “глюк” и “сбой” — мне нужно только одно окно реального времени, и оно у меня есть. Всё происходит без криков, без драки, без лишних нюансов в чужой памяти. Остаётся только моя тишина и запах дезинфицирующих средств.

А я захожу в нужную палату.