Развод с тираном

18.2

Олег

Дом стоит передо мной чужим.

Чистый фасад, свет в окнах, ёлки по краям дорожки — открытка. Картинка из жизни какого-то другого мужика, который всё сделал правильно. У того, наверное, жена улыбается, ребёнок в коляске, собака по сугробам носится. А у меня — ком в горле и женщина, которая смотрит так, будто я её палач, а не муж.

Её слова до сих пор стучат в висках: «Мы не нужны тебе. Тебе нужно просто вернуть контроль…» Я слышу. И не верю. Верю. И не принимаю. Меня от них физически ведёт.

— Ты правда не понимаешь? — её голос доносится как через вату, но каждое слово всё равно врезается, царапает. — Или в самом деле веришь, что если окружишь меня жизнью из прошлого, я всё забуду?

Собираюсь сказать, что я не этого хотел. Что этот дом — не про контроль. Про нас. Про то, что я помню, как она месяц по каталогам выбирала эти чёртовы шторы в гостиную, как спорила за рисунок плитки, как бегала по саду в растянутой футболке, с рулеткой и блокнотом.

Но язык прилипает к нёбу.

Вместо нормального ответа выходит хрип:

— Я всего лишь хочу, чтобы тебе было хорошо. Чтобы у нас всё было как прежде.

Её смех режет по-живому. Даже не смех — короткий выдох, полный усталости.

— Но как прежде уже никогда не будет, Олег! Как ты не понимаешь?

Вот так просто, спокойно, почти без эмоций. А меня этим «никогда» прошивает. Хочется заорать. Вцепиться в перила ворот. Разнести к чертям этот дом, второй раз, но уже своими руками.

Никогда.

Слово, после которого обычно ставят точку. А я привык жить только запятыми.

Она разворачивает ситуацию:

— Представим наоборот. Ты на моём месте…

И я представляю. Хоть она и не просит. Слышу её голос в своей голове, обращённый не ко мне — к какому-то «левому мужику». «С тобой я только из-за ребёнка… когда беременность случится, он мне станет не нужен».

Кроет изнутри. Горло сжимается так, будто прямо сейчас кто-то пробует это на мне.

— Почему я должна, Олег? Потому что я женщина, а ты богаче и сильнее? — добивает.

Я ловлю себя на том, что сжимаю кулаки до хруста. Ногти впиваются в ладони. Под пальцами — холодный металл ворот, под ногами — хрустит снег. В голове — одна сплошная какофония. Что бы я сделал, окажись на её месте?

Правильно она говорит. Набил бы рожу. Забрал бы ребёнка. Сжёг бы мосты.

И у меня хватает наглости ждать от неё другого.

— Это не правда, — выталкиваю, даже не сразу понимая, что отвечаю вслух. — Я только и делаю, что о тебе думаю!

Звучит жалко. Как оправдание школьника. Не как фраза взрослого мужика, который вроде как привык решать вопросы, а не ныть.

Она смотрит на меня так, будто видит насквозь.

— Неправда. Ты думаешь о себе. Всегда. Только ты и твои «хочу».

Каждое «ты» — как удар. Точечный, выверенный. И самое мерзкое — я не могу возразить. Не сейчас. Не после больницы. Не после кювеза, её рук, дрожащих под Златой, и собственного провала, растянутого на месяцы.

Где ты был, Олег, пока аппарат дышал за твоего ребёнка?

Точно не в этих стенах.

Она говорит дальше. Про «игру», про деда, про то, что ничего бы не было, не выбери он. Про Ирочку, которая вообще сейчас как кость в горле встаёт, хотя её уже нет рядом. И каждый её аргумент, как шприц с химией. Разъедает изнутри. Хочется оборвать, заткнуть, прижать к себе, заставить замолчать поцелуем, объятиями, чем угодно, лишь бы перестала так метко попадать.

Но она уже за гранью. Я вижу.

— Я вновь предлагаю тебе закончить всё это, — она говорит устало, как врач, который в сотый раз повторяет диагноз. — Я обещаю, что никуда не уеду. Буду жить в городе. Найду работу, сниму квартиру. Ты можешь видеться с дочерью, когда захочешь…

В груди что-то рвётся.

Разойтись.

Слово, которого я боялся больше всего.

Расходилась она уже. Я помню, чем это закончилось: горящим домом, пустой кроватью и злостью, которой хватило бы, чтобы обесточить полгорода.

— Нет! — рвётся из меня на автомате резко, до хрипа. — Моя жена не будет работать. И уж точно не будет жить, где попало. Да ещё и с моей дочерью.

Правда — как я это слышу?

«Моя. Жена. Моя. Дочь.»

Опять «моё».

Опять про собственность.

Она попадает и сюда.

— Так дай! — перебивает. — Дай мне развод. Отпусти меня. Хватит мучить. Нас обоих. Ты ведь тоже страдаешь, Олег, как ты не видишь? Твоё упрямство только губит всё. Ты губишь всё. Ты. Губишь.

Каждое «ты» — как маленький выстрел.

А я стою. И молчу.

Потому что спорить не умею. Умею давить, ломать, покупать, перекладывать. Но не признавать, что где-то там, в её словах, есть правда, от которой стынет кровь.

Она разворачивается. Просто так. Без пафоса, без хлопанья дверьми. Идёт к машине. Прижимает Злату ближе, укутывает её. Снег оседает на её волосах.

Не оборачивается.

Вот если бы она сейчас закатила истерику, закричала, ударила меня по щеке — мне было бы проще. Есть чем парировать, есть за что злиться.

А она просто уходит.

От этого ломает сильнее.

Стою у ворот, как идиот, с ключами в руке. Дом за спиной светится тёплыми окнами, как приглашение. Вот он, Олег, твой идеальный мир. Только зайди. Но внутри пусто. Потому что без неё и ребёнка это просто коробка из кирпича и денег.

Регина открывает дверь машины. Осторожно устраивает Злату в автолюльке. Проверяет ремешки, пелёнку, шапочку. Движения отточенные, уверенные. Она в своём мире — там, где я долгое время не появлялся. Мир матери, которая воюет за каждое дыхание своего ребёнка. И в этом мире я — чужой.

На секунду мне хочется подойти, забрать ключи, сказать: «Мы никуда не поедем. Мы зайдём в дом, будем жить здесь, как хотели. Я всё исправлю». Но в горле встаёт её «как прежде уже никогда не будет». Она садится на переднее сиденье. Не смотрит в мою сторону.

Двигатель пока молчит.

Ждёт.

Меня.

Я делаю пару шагов вперёд, как по песку. Тяжело. Лёгкие жжёт. Будто не воздух, а колючий лёд вдыхаю.

Отпусти, Олег.

Эти слова она не произносит вслух, но я слышу. Отказать — привычный путь. Закрыть, прижать, не дать ни шага сделать без моего участия — это я умею. Но сейчас, у ворот восстановленного дома, который должен был стать нашим вторым шансом, я слишком ясно понимаю: если дальше буду ломать так же, как ломал раньше — в конце не останется вообще ничего. Ни этого дома. Ни её. Ни меня. Только пустое место, на котором когда-то был выбор. Который я просрал.

Я ещё не знаю, как именно её отпустить. На сутки? На месяц? На расстояние в один город или в один подъезд. Но в этот момент, среди снега и тишины, запоздало приходит мысль.

Если продолжу держать силой, потеряю навсегда.

Ладонь сжимает ключи так, что впиваются в кожу. Щёлкаю запуском. Тупой звук откликается эхом в груди. Обхожу машину, сажусь за руль. Дверь хлопает слишком громко, как выстрел. Внутри сразу становится тесно. Запах её духов, детского крема и антисептика смешивается в один.

Регина смотрит в лобовое стекло. Я тоже. Дом остаётся по ту сторону стекла и снега. Красивый, тёплый, чужой.

— Пристегнулась? — спрашиваю глухо, чтобы хоть что-то сказать.

— Злата пристёгнута, — отвечает она.

Тон ровный, как в больнице, когда она разговаривала с врачами. Чужой. Ненавижу этот тон. Но не имею ни права, ни сил его сейчас менять. Поворачиваю ключ зажигания. Мотор рычит, как раздражённый зверь. Я вывожу машину с обочины, разворачиваюсь. Дом медленно уезжает в зеркало заднего вида, уменьшается, превращается в пятно света среди снега. И в тот момент, когда ворота окончательно скрываются из поля зрения, меня накрывает. Так, что хочется биться головой об руль.

Я гублю всё.

Ты. Губишь.

Её голос впивается в мозг. И впервые за долгое время я не отмахиваюсь от этого вывода. Не перекладываю ответственность, не ищу оправданий. Еду. Сжимаю руль так, что белеют пальцы. И вместе с нарастающей злостью где-то глубоко, под рёбрами, начинает медленно подниматься другая, непривычная, вязкая мысль: «Если хочешь вернуть — придётся отпустить».