Развод с тираном

13.2

Она молчит. Думает. Я знаю таких женщин: они не предают легко. Но я и не требую лёгкости. Мне достаточно того, что страх заставит её искать выход.

— Ну же, Полина, вы ведь умная женщина. Без моей помощи Шахов лишит вас всего, как только вы взбрыкнёте и хоть слово скажете против него в суде. Не мне вам рассказывать, как обычно то бывает.

Я давлю ровно там, где должно болеть: возможности, которые у неё отнимут. Не унижаю — предлагаю альтернативу. Люди в таких ситуациях часто выбирают меньшее зло. А я умею делать так, чтобы меньшее зло казалось разумным решением.

Она вздыхает, глядя в ладони.

Момент растягивается, как резина. И в этой растянутой паузе решается всё. У меня и у самого сердце долбится в горле, как молот, пока я считаю секунды. Надо бы дать ей время. Но у меня самого его нет. К тому же — десять шагов до двери, и никакого выбора у неё не останется.

— Я могу подумать?

— Конечно. У вас пять минут.

Она встаёт, завернувшись в одеяло, как будто это доспех. И злой усмешкой судьбы идёт не куда-то, а именно к двери. Собирается выйти. И закономерно сталкивается там с моим человеком. Закономерно для меня. Не для неё. У него даже тень, и та шире, чем Полина Шахова вся. Он стоит так, чтобы у неё тоже не осталось никаких вариантов. И он не один.

Она оборачивается на меня. В её глазах — не крик, не просьба. Там холодное понимание: выбора у неё действительно нет.

— Проводи, — киваю охране. — Госпожа Шахова погостит в поместье.

Её аккуратно подхватывают под локти и выводят из палаты. Тихо. Без шума. Тонкое скольжение по линолеуму, шаги в коридоре, дверной щелчок.

Всё, как я и планировал…

Но это ещё не всё. Далеко не всё. Основная часть настанет позже. Через несколько часов. После того, как Шахов поймёт, чего именно я его лишаю. Когда я ему звоню. Говорю коротко, без декораций, без «здравствуй» и без «как дела». Здесь нет места вежливости.

— Если хочешь вернуть свою жену, то верни мне мою.

Слова падают тяжело, как плиты. Это не просто угроза, это ультиматум. Я ждал этого момента больше недели. Ждал, пока он на собственной шкуре почувствует, что подгореть может не только его здание.

Пауза.

— Ты рехнулся? — вырывается из него.

Голос громче, чем следует. Это не удивление, это вспышка гнева, которой я и хотел добиться — пусть рвётся, пусть шумит. Шум — это признак бессилия. Я выдерживаю паузу, пока он тратит воздух.

— Можно и так сказать, — говорю спокойно.

Никакого крика. Только лёд, который режет быстрее кулака.

Он матерится, бросает что-то, что должно быть угрозой. Хорошо. Пусть пугает словами. Слова дёшевы. Действия дороги.

Тем более, что…

— Всё, что я мог потерять, я уже потерял. Больше терять мне нечего. В отличие от тебя, — говорю также тихо, и в тоне — не бахвальство, а чистая сталь.

Я хочу, чтобы он это как следует прочувствовал: я пришёл не из наглости, не ради того, чтобы показать себя. Я пришёл потому, что терять мне реально больше нечего и нельзя.

— Я тебя!.. — слышится в ответ грозное.

И в этом «Я тебя» застревает та самая патетика, которая меняет нас местами. Которая меняет вообще всё. Теперь правила тут диктую исключительно я. А он будет их вынужденно соблюдать. Я даже не позволяю ему закончить ругательство.

— Не переживай, — перебиваю. — Я в курсе про деликатное положение твоей жены. Как и про сопутствующий диагноз. Я это учитываю. Ты, главное, сам про это не забудь. И просто верни мне Регину.

Слова сказаны без агрессии, но с ясностью.

Разговор окончен. Сбрасываю.

Ставки сделаны. Ставки высоки. Финальная игра началась.

И на этот раз я не проиграю…