Развод с тираном

18.3

Дорога уходит под колёса ровной серой лентой, а я не помню ни одного поворота. Всё плывёт. Свет фар дробится на льдинки в воздухе. Ветер бьёт по стёклам. И каждое дыхание — пытка, потому что это всё, что от неё у меня осталось прямо сейчас. Она смотрит в окно. Ни разу — на меня.

Отпусти.

Эта мысль сидит в висках чужой, назойливой занозой. Я краем глаза вижу её профиль, и внутри рвёт. Я когда-то знал каждую тень на её лице. Каждый изгиб. Сейчас будто рядом сидит человек, которого я знаю на сорок процентов. Остальные — закрыты, заколочены, заморожены.

— Холодно? — спрашиваю, не ожидая ответа.

Она не оборачивается:

— Нормально.

Ложь. Но мне даже её ложь уже не принадлежит.

Первые минут десять едем в тишине. Гул шин, редкие встречные фары… и её дыхание. Я слышу его чётче всего. Слышал бы, даже если бы был шумный рейс в аэропорту. Злата спит. И с каждым её вдохом меня выворачивает. Только когда трасса становится темнее, Регина чуть передвигается, чтобы поправить плед на ребёнке. И всё. Ни взгляда. Ни вздоха в мою сторону. Я чувствую, как внутри всё выворачивается. Стыд, злость, бессилие — как яд. Кровь звенит.

Ну же, скажи хоть слово. Любое. Снова поссорься. Оскорби. Дай что-то, за что можно зацепиться…

Она молчит.

А я… я везу её обратно к её родителям. На автопилоте.

Торможу у ворот.

Регина сначала не двигается. Только когда двигатель стихает, она медленно поворачивает голову — не ко мне, а к дому. Но даже так я вижу, как она косится на меня боковым зрением и пытается понять, где подвох. Будто боится, что я сейчас скажу: «Шутка. Разворачиваемся обратно».

— Спасибо, — говорит тихо.

И таким тоном, как будто не благодарит, а проверяет — что дальше. Я сглатываю.

— Я… — слова застревают в горле, но я делаю усилие и продолжаю: — Я заберу вас завтра утром.

Она поворачивается ко мне уже полностью. Медленно. Прищуривается. Смотрит внимательно, слишком внимательно. Её глаза читают меня, как рентген.

— Я бы хотела побыть здесь несколько дней.

Не отталкивает. Не хамит. Не рубит. Она осторожна. Словно стоит на краю льда и проверяет, выдержит ли поверхность или провалится. А я — тот самый ледяной пролом, в который она проваливалась уже десятки раз. Я ловлю этот взгляд и чувствую, как внутри что-то дрожит. Она не верит. Она думает, что я играю. Что это очередной манёвр моего маниакального контроля. И чертовски больно, что она права думать именно так.

— Я приеду, — говорю хрипло. — Сказал же.

Её пальцы напрягаются на ручке автолюльки. Ресницы чуть дрожат. Но она ничего не отвечает. Открывает дверь. Выходит. Закрывает. Становится мягче лишь тогда, когда склоняется над Златой — поправляет плед, гладит крошечную ручку.

И всё.

Не оглядывается. Не машет рукой. Но перед тем, как исчезнуть в дверях родительского дома, всё-таки на мгновение оборачивается. Секунда, и дверь закрывается.

А у меня внутри рушится всё. И нечем дышать.

Я сижу в машине ещё минуту… две… десять? Пальцы всё ещё лежат на руле, но я их не чувствую. Как будто кто-то вырезал меня из собственной жизни и оставил пустой кожух. Потом медленно отстёгиваю ремень, бросаю взгляд на дом её родителей. Там тёплый свет в окнах. Там её любят. Там никто не будет дёргать её за тон, не будет требовать, подминать, «решать за неё». Там она в безопасности. И я не её часть. Это бьёт по рёбрам так, будто меня с силой ударили дверью.

Я завожу двигатель, но не еду. Стою под снегом, как дурак. Фары подсвечивают белые хлопья, и они падают так медленно, будто тянут время вместе с собой.

Отпусти.

Слово снова сидит в черепе, как заноза.

Отпусти, Олег.

Недаром говорят: держать женщину можно руками, можно деньгами, можно страхом, но держатся они только сердцем.

А сердце я ей прожёг…

Еду обратно домой. Не помню дороги. Не помню поворотов. Только холод. И ощущение, что вместо груди — пустая пещера.

По возвращении к фамильному поместью огни в окнах режут глаза. Я глушу мотор, хлопаю дверью так, что по дому, наверное, проходит вибрация. Вхожу внутрь. Скидываю пальто так резко, будто оно виновато. Захожу в кабинет. Срываю рукавом книги с консоли. Бью ладонью по столу так, что дерево дрожит.

Не помогает.

Хочется что-то разбить. Хочется кого-то ударить.

«Ты губишь всё. Ты. Губишь».

Голос жены сидит в черепе, как гвоздь. Я хожу по дому, как сумасшедший. Не могу оставаться на месте. Тогда-то и…

— Хватит топтать пол, — раздаётся из темноты.

Дед стоит в дверях, опираясь на трость. Не прячется, не делает вид, будто случайно оказался рядом. Он видел всё. Всегда видит.

— Чего тебе? — срывается у меня глухо.

— Спрошу только одно, — отвечает он так же ровно. — Ты окончательно рехнулся или только начинаешь?

Я отворачиваюсь. Не хочу разговаривать. Но он не спрашивает дважды. Подходит ближе. Медленно, как человек, которому не нужно торопиться, чтобы доминировать.

— Она ушла?

— Я отвёз. К родителям.

— Сам?

— Да!

В моём голосе сплошь раздражение. Дед хмыкает.

— Ну хоть что-то мозги включило.

Меня переклинивает.

— Ты рад, да? Ты же сам хотел, чтобы она со мной была!

Он поднимает взгляд. В нём — чистая сталь.

— Хотел. Чтобы она была, а не чтобы ты на ней ездил.

Меня будто бьют кулаком под рёбра. Он идёт дальше.

— Она девка с характером. Не ломается. Не пресмыкается. Не липнет. Даже под меня не прогнулась, а эта задачка не из лёгких, знаешь ли. Ты таких никогда не любил, потому что их нельзя купить.

Он близко. Очень близко. Говорит тихо, но давление, как бетонная плита.

— Вот почему я за неё был. Она тебя ровняет.

— Ровняет? — переспрашиваю, скрипя зубами.

— Ты избалованный пацан, которому всегда всё доставалось силой. Денег у тебя много. Стойкости — ноль.

Я сглатываю. В мгновение закипаю. Дед чуть наклоняется:

— Сильная женщина рядом — единственный шанс, что ты человеком станешь. А не набором рефлексов. И не вздумай превращать её свободу в свою игру. Хитрить начнёшь, как дурак точно один останешься.

— Я хочу, чтобы она вернулась.

— Тогда отпусти. Но… будь рядом.

— Как?

— Тихо. Не давя. Дай ей место. Дом. Выбор. И не лезь туда, куда не звали. Ты же у меня не идиот, Олег. Или всё-таки идиот?

Я не отвечаю. Не могу. А он уходит, не оставив ни шанса на возможную полемику. Собственно, она и ни к чему.

Я уже и так всё решил.