Развод с тираном

16.1

Динара Рамилевна продолжает говорить что-то про динамику, про стабильность показателей, про “уже без реанимационной поддержки”, но всё это глухо проходит мимо. Я не слышу ничего, кроме собственного дыхания — неровного, сбившегося. И слов, от которых всё внутри разрывается: “Дышит сама”.

Мир будто смещается, когда мы поворачиваем за угол.

Динара Рамилевна останавливается перед большим стеклянным окном и слегка кивает в сторону ближайшего инкубатора.

— Вот здесь, — тихо говорит она.

Я подхожу ближе.

Не чувствую ни ног, ни воздуха. Всё остальное исчезает.

За прозрачной стенкой — крошечное существо. Такое маленькое, что даже страшно думать, как в этом тельце может поместиться сердце. Тонкие руки, почти прозрачные, каждая жилка видна под кожей, как синяя нить. Мягкие светлые волосы — совсем немного, как дымок. Губы приоткрыты, грудная клетка вздрагивает — неуверенно, но ритмично.

Она дышит.

Она правда дышит.

Я не двигаюсь. Не могу.

Всё сжимается внутри, будто кто-то схватил за сердце и держит.

Это моя дочь.

Моя.

И я даже не знал, что она может… умереть.

Что она уже была на грани.

Что вот эти крошечные пальцы — уже боролись, пока я... занимался своим чёртовым контролем, мстил, жёг, ломал, вместо того чтобы быть рядом.

— Здравствуй, Злата, — шепчет Регина рядом, почти неслышно.

Имя прорывает последнюю преграду. Как будто кто-то срывает стоп-кран, и меня накрывает. Я сглатываю воздух, но он не проходит.

Злата.

Злата…

Я шепчу это имя сам, неосознанно. Оно будто режет изнутри. Столько золота, света, чистоты — и всё это вопреки мне. Она родилась не благодаря, а вопреки.

— Она сильная, — добавляет врач, будто читает мои мысли. — Такие дети... они цепляются за жизнь, пока вокруг них есть хоть немного тепла.

Слова ударяют сильнее, чем любая пощёчина.

Пока вокруг есть тепло.

А я что дал?

Холод. Лёд. Ненависть. Страх.

Я выдыхаю, почти срываясь, ладонью упираюсь в стекло, оставляя на нём отпечаток.

Хочу что-то сказать — не выходит.

Ком в горле.

Регина рядом молчит. И это молчание громче всего.

Между нами, стеклом и этой крохой — такая тишина, что даже капание раствора из капельницы слышно.

— Хотите подержать её? — спрашивает Динара Рамилевна, оборачиваясь к нам.

Воздух будто трескается. Даже мониторы на мгновение кажутся тише. Регина кивает сразу, порывисто, будто боится, что если промедлит хоть секунду, разрешение исчезнет. Руки у неё дрожат — мелко, но не остановить. Не страх, а что-то большее: ожидание, трепет, что-то, что не помещается в теле. Медсестра подходит, помогает надеть стерильный халат, поправляет шапочку, натягивает перчатки.

— Вот так, — шепчет. — Держите руки под головку, не напрягайте пальцы.

Регина послушно кивает, и я вижу, как она замирает, когда из прозрачного инкубатора достают Злату. Медсестра берёт ребёнка с такой осторожностью, будто переносит свет из одной лампы в другую. Маленькое тельце в белой пелёнке с лёгкостью бы поместилось в мою ладонь. Крошечная шапочка, трубочка у носа, розовые пятна на коже. Девочка морщится, как будто чувствует холод, и тихо, еле слышно, издаёт звук — не плач, не вздох, а дыхание, похожее на шелест бумаги.

Регина вытягивает руки. И когда Злата оказывается у неё на груди — время перестаёт существовать. Всё вокруг будто тонет в мягком белом шуме.

Гул ламп, шорох халатов, отдалённое пиканье приборов — всё становится фоном. Остаются только они — мать и дочь.

Я не дышу.

Не могу.

Просто смотрю.

Смотрю, как Регина замирает, прижимая малышку ближе, будто боится, что если отпустит — та исчезнет. Как её плечи дрожат от сдержанных слёз. Как пальцы — тонкие, усталые — гладят спинку крохи по пелёнке, боясь надавить. Как губы шепчут слова, которых никто не слышит, но я понимаю каждое: “Моя. Родная…”

И я вижу, как в ней гаснет боль.

Как изнутри её наполняет что-то другое — свет, от которого хочется отвести взгляд, потому что он ослепляет. Это свет человека, который пережил ад, но всё равно умеет любить.

Я стою рядом, будто лишний, будто к этой сцене не имею права.

Грудь сводит так, что кажется, сердце треснет.

Мозг повторяет только одно: где я был, когда эта кроха боролась за дыхание — где был я? На кого орал? Кого ломал? Кого сжигал?

Я — сильный, разумный, влиятельный… и оказался никем, когда всё по-настоящему важно.

Регина всё ещё что-то говорит Злате, тихо-тихо. А потом, выдохнув, осторожно подносит её ближе к лицу, касается щекой маленького лба. Закрывает глаза. В этот миг она выглядит так, будто весь мир наконец встал на место.

Я не выдерживаю.

— Можно я?.. — вырывается само.