Скованная сумраком

Глава 19



Я оказалась на каменной скамье в месте, похожем на сад во внутреннем дворе. Пространство было окружено высокими стенами, увитыми зеленью. Гравийные дорожки извивались между аккуратными клумбами роз и пряных трав, сходясь к центральному фонтану. Каменные арки соединяли разные части сада; их выветренная поверхность была отполирована годами дождей. Позднее послеполуденное солнце отбрасывало длинные тени на дорожки, а прохладный ветерок доносил аромат цветущей лаванды.

Кто-то сидел рядом со мной, но я не могла как следует повернуть голову, чтобы увидеть, кто именно. Сквозь арку впереди я сразу узнала женщину: та самая девушка из моего прошлого сна, только теперь повзрослевшая. Одна из близняшек. Ее темные волосы были уложены в сложную прическу, и она шла под руку с красивым мужчиной в парадном одеянии.

— Северные торговые пути в этом сезоне оказались весьма прибыльными, Лорд Скальдвиндр, — сказала она, в ее голосе звучал тот самый оттенок, который я помнила по ночи у туалетного столика.

Ее пальцы слегка сжались на его рукаве, когда они проходили мимо нашей скамьи.

— Несомненно, — ответил он вежливо, но отстраненно. Казалось, его внимание ускользает.

Когда они обогнули кусты роз, его взгляд скользнул туда, где сидела я, и что-то в его лице смягчилось — едва заметная улыбка тронула губы, прежде чем он снова обратился к своей спутнице.

— Отец говорит, что торговцы шелком в этом году были особенно щедры на подношения, — продолжила она, хотя его взгляд уже вновь начал блуждать. Я наблюдала, как она старается удержать его интерес.

Они сделали еще один круг по саду; их переполненный торговыми соглашениями и формальными любезностями разговор протекал ровно. И каждый раз, когда они проходили мимо, я замечала одно и то же: его осторожные взгляды в сторону нашей скамьи, едва уловимое тепло, которое появлялось в его чертах. Человек рядом со мной пошевелился, и, когда я повернулась, я успела увидеть лишь вспыхнувшую румянцем шею — она склонила голову, и темные волосы упали вперед, словно занавесом. Сердце пропустило удар: это была другая сестра, та самая, что сидела в халате и спрашивала о балах, на которые никогда не ходила.

— Возможно, нам стоит обсудить предстоящий праздник урожая, — сказала другая сестра, крепче сжав локоть Лорда Скальдвиндра и направив его к другой дорожке. Но даже когда она уводила его прочь, он в последний раз нашел нашу скамью глазами.

Сестра рядом со мной оставалась неподвижной, но я видела, как быстро поднимается и опускается ее грудь, как слегка дрожат руки, лежащие на коленях. Напряжение между ними теперь было почти осязаемым — этот осторожный танец украденных взглядов и невысказанных слов.

Они исчезли за поворотом, хотя нетерпеливый, полный надежды голос сестры все еще доносился до меня, она расписывала планы будущих торжеств. Напряжение рядом со мной чуть ослабло, но румянец никуда не делся, медленно сползая ниже, за ворот платья. Я хотела повернуться полностью, наконец увидеть ее лицо ясно, но сон удерживал мой взгляд на недосягаемом расстоянии. А затем ровный гул голосов начал вытягивать меня в явь.



— …Если бы ты просто принял должность, когда тебе ее предложили, ничего этого бы не случилось, — Векса шипела от еле сдерживаемого раздражения.

Сознание накатывало волнами, словно меня тянули сквозь мутную воду. Болело все. Мир существовал обрывками: царапающее прикосновение грубой ткани к коже, тупая пульсация в виске и приглушенный шепот где-то совсем рядом.

— Я не собираюсь снова это обсуждать, — ответил Эфир глухо, почти рычанием.

Их слова то возникали, то растворялись. Я попыталась открыть глаза, но тело не откликнулось.

— Но она была твоей. Ты ее заслужил, — снова Векса.

— Не имеет значения.

В тоне Эфира было что-то такое, что ясно давало понять: этот спор между ними возник не впервые.

Из груди вырвался стон раньше, чем я успела его сдержать. Голоса мгновенно смолкли, затем послышались быстрые шаги.

В этот раз, когда я попробовала снова, глаза действительно открылись. Комната медленно обрела четкость: каменные стены, железные факелы. Лазарет, вырубленный прямо в толще горы. Кровать подо мной была узкой, но прочной.

— Как ты себя чувствуешь? — Векса оказалась рядом, тревога была отчетливо видна на ее лице.

Позади нее, прислонившись к дверному косяку, стоял Эфир, скрестив руки на груди. Даже отсюда я видела напряжение в его челюсти и то, как золотые глаза горели от чего-то, очень похожего на гнев.

— Простите, — выдавила я, голос был хриплым. — Я проиграла. Полагаю, поэтому я здесь.

— Не извиняйся, — слова Эфира хлестнули, как кнут.

Векса бросила на него предупреждающий взгляд, потом снова посмотрела на меня, и в ее выражении читалось противоречие.

— Это не твоя вина. Уркин никогда прежде не выставлял Дариуса против участников Стрикки. Он прекрасно понимал, что делает.

Слова ударили не хуже хука в челюсть.

— Значит, для меня все кончено?

— Нет, — быстро сказала Векса. — Испытание боем и наблюдение за привязью суммируются. Сегодня ты уже показала мастерство. Продержаться столько времени против Дариуса… — она покачала головой. — Баллы ниже, чем мы надеялись, но если завтра ты компенсируешь это демонстрацией привязи, у тебя все еще будет шанс перейти к рассмотрению для Пустоты.

Эфир оттолкнулся от косяка.

— Я проверю, как Лаэль.

На мгновение его взгляд встретился с моим, и он был настолько напряженный, что у меня перехватило дыхание, а затем он развернулся и исчез в коридоре.

Векса села на край кровати, морщась, внимательно разглядывая мое лицо.

— Ты выглядишь ужасно.

— Спасибо, — я попыталась улыбнуться, но рассеченная губа тут же напомнила о себе.

— Нет, правда. Когда ты ударилась о камень… — она покачала головой. — Я никогда не видела, чтобы Эфир двигался так быстро. Он уже наполовину перелетел через ограждение, прежде чем мы с Эффи успели его остановить.

Я осторожно коснулась виска, нащупав болезненную припухлость.

— Что случилось дальше?

— Хаос, если честно. Остальные участники были в шоке, — она провела рукой по волосам. — Мы сразу пошли к Уркину и потребовали объяснений, какого хрена он творил, выставляя тебя против Дариуса.

— Догадываюсь, разговор прошел отлично.

— О, просто идеально, — ее голос сочился сарказмом. — Он заявил, что раз ты чужеземка, то обязана доказывать свою ценность больше остальных. И что испытание было абсолютно справедливым, — она фыркнула.

— А как справились остальные?

— Кенна быстрая, она смогла удержаться. Мира тоже, хотя ей крепко досталось по ребрам. Сорен… — Векса поджала губы. — Скажем так, у Медикусов сегодня очень насыщенный день.

Я пошевелилась, пытаясь найти положение, в котором не так больно.

— А Валкан?

Что-то мрачное мелькнуло на лице Вексы.

— Он потребовал спарринга сразу с двумя Стражниками, — ее пальцы сжались в кулаки. — И одолел их обоих. С блеском.

Тишина растянулась, пока я переваривала услышанное. Голова пульсировала в такт сердцу, но было еще кое-что, что не давало покоя — обрывок подслушанного разговора.

— Эфир должен был занять место Уркина?

Ее бровь приподнялась.

— Ты это слышала?

— Частично. До того, как окончательно пришла в себя.

Векса поднялась, по-прежнему стоя ко мне спиной.

— Тебе стоит сосредоточиться на завтрашнем дне. Наблюдение за привязью критически важно, если ты хочешь продолжать⁠…

— Почему он не принял предложение?

Она обернулась и долго, внимательно изучала меня.

— Это не важно.

— Это же бессмысленно, — я выпрямилась, несмотря на боль. — Все его слушают. Даже если формально командует Уркин.

— Фиа… — в ее голосе прозвучало предупреждение.

— Совет хотел, чтобы он возглавил все вместо Уркина, так?

Векса вздохнула, опираясь плечом о каменную стену.

— Да. Все мы этого хотели. Даже должность второго по командованию была для него большим шагом, чем он изначально соглашался сделать; его уговорили принять хотя бы ее.

— Почему именно он?

Она замялась, и в ее лице появилось что-то настороженное.

— Эфир всегда был… иным. Совет всегда видел это, а особенно это стало заметно, когда усилилась засуха. Пока другие Кальфары слабели, его способности не угасали. Они хотели создать для него новую должность — Командующий всеми силами Умбры.

— Что ты имеешь в виду?

— Они хотели, чтобы он курировал все: наземные войска, Архивариусов, Разведчиков, Медикусов. Один лидер, который мог бы объединить разные подразделения, — ее пальцы рассеянно скользнули по одному из Пустотных ожогов. — Это имело смысл. Его опыт, его сила… особенно сейчас, когда эссенция истощается…

Я попыталась это понять.

— Но он отказался?

— И не раз. А потом, два года назад, когда Генерал Доран ушел в отставку, они буквально умоляли его хотя бы возглавить боевые силы. Это был бы компромисс — меньше ответственности, чем командовать всем сразу, но все же… — она покачала головой. — Он не согласился. И тогда место занял Уркин.

— И теперь мы застряли с ним, — пробормотала я.

— Да, — в ее голосе появилась горечь. — Хотя Эфир служит этому миру уже тридцать лет. И не говори этого никому, но Уркин уж точно не создан для этой должности.

Слова повисли между нами. Тридцать лет. Это число снова и снова прокручивалось в голове, отказываясь укладываться в реальность. Эфиру нельзя было дать больше тридцати. И разве она не говорила, как засуха повлияла…

— Это невозможно, — медленно сказала я. — Тридцать лет? Ты говорила, что засуха сократила продолжительность жизни Кальфаров. А Эфир… ему же не больше тридцати на вид.

Выражение лица Вексы изменилось, она закрылась.

— Мне не стоило упоминать сроки.

— Но ты упомянула, — я выпрямилась, игнорируя пульсацию в виске. — Как он мог служить тридцать лет, если выглядит едва ли старше этого возраста?

Она подошла к дверному проему, проверила коридор и только потом обернулась.

— Некоторые вещи, связанные с Эфиром… сложнее, чем кажутся.

— Это не ответ.

Векса вздохнула, снова прислоняясь к каменной стене.

— Никто не знает, откуда он появился и как вообще оказался в Пустоте.

— В каком смысле, оказался в Пустоте?

Она медленно выдохнула, и колебание проступило в ее чертах.

— Я бы предпочла, чтобы Эфир рассказал свою историю сам и в свое время, но… — она встретилась со мной взглядом. — Королева нашла его там тридцать пять лет назад, и выглядел он ровно так же, как сейчас. Он ничего не помнил о том, кем он был и как туда попал.

Тридцать пять лет. Человек, который неделями пытался сломать меня, который, казалось, имел ответы на все вопросы о том, кем я должна стать, сам не знал собственного прошлого. В этом было что-то тревожное. В том, насколько большая часть его самого была просто… утрачена.



Общая комната участников была немногим больше круглой камеры, выдолбленной прямо в горе, но, по крайней мере, в ней были окна. Сквозь узкие проемы просачивался серый свет, выхватывая из полумрака пылинки, танцующие в воздухе. Тело взбунтовалось, когда я опустилась на одну из скамеек, встроенных в стену. Болело все, но голове приходилось хуже: я не могла перестать думать о том, что Векса рассказала об Эфире.

Тридцать пять лет. Найден в Пустоте. Как такое вообще возможно?

— Держи.

Голос Кенны прорвался сквозь мысли. Она протягивала кружку с чем-то дымящимся.

— Чай из коры ивы. Помогает от боли.

Ее слова ударили куда-то глубоко внутри, и я едва не согнулась пополам. Ма. Этот чай был ее универсальным средством почти от любых страданий. В памяти тут же вспыхнуло воспоминание, как каждый раз она поила меня им после того, как я случайно обжигалась о зажигатели для котлов.

Что она сейчас думает? Что я мертва, как и ее брат. Еще один любимый человек, которого забрала Стража. Мысль о ее горе, о том, как она одна осталась в Аптекарии, сдавила грудь болью, с которой не справился бы ни один чай.

Я заставила себя вновь сосредоточиться на комнате, замечая странное выражение на лице Кенны, когда я потянулась за кружкой. На ее челюсти расползался синяк. Я вспомнила, что она дралась после меня. Держалась на равных, как сказала Векса.

— Спасибо.

Чай оказался горьким, но согревающим.

— Как остальные?

— Сорен все еще у Медикусов, — отозвался Терон со своего места у окна, не отрывая взгляда от чего-то снаружи. — Мира отказывается от лечения. Говорит, бывало и хуже.

Словно откликнувшись на свое имя, Мира вышла из теней дальнего угла. Она двигалась скованно, одной рукой бережно прижимая ребра, но взгляд у нее оставался все таким же острым. Она прислонилась к стене, в ее лице было что-то едва уловимо тревожное.

— Завтра будет иначе, — сказала Кенна, явно стараясь разрядить обстановку. — Наблюдение за привязью будет более… структурированным.

— Будет ли? — Терон отвернулся от окна. — После сегодняшнего то?

— Совет относится к наблюдению за привязью очень серьезно, — неожиданно уверенно сказал Лаэль. — Это традиция.

Я вглядывалась в их лица в тусклом свете, каждое было по-своему отмечено испытаниями дня. Кенна сохраняла изящное самообладание, несмотря на раны. Аналитическая отстраненность Терона словно углубилась еще сильнее. Глаза Миры не замирали ни на миг, будто она выслеживала невидимые угрозы.

— Что именно происходит во время наблюдения? — спросила я, стараясь говорить спокойно. — Как они это оценивают?

— Им важно увидеть контроль, — ответил Терон. — Точность. Насколько хорошо ты можешь управлять своими способностями под давлением.

Я снова подумала об Эфире, о том, как он выжил тридцать пять лет в мире, где угасала эссенция. Как вышел из самой Пустоты с не ослабевающими силами. Смогу ли я доказать, что достойна идти тем же путем?

— Нам всем стоит отдохнуть, — сказала Кенна, поднимаясь. — Завтра будет… интересно.

Когда остальные начали расходиться, Лаэль задержался. В тусклом свете он выглядел моложе, и это напомнило мне, что ему всего шестнадцать, слишком мало для всего этого.

— Ты сегодня хорошо справился, — тихо сказала я, когда он сел на скамью рядом. — Тот прием в конце, как ты использовал ее инерцию против нее самой. Это было впечатляюще.

Тень улыбки мелькнула на его лице.

— Я почти сбежал. Когда первым назвали мое имя… — он дернул за торчащую нитку на кожаной одежде. — Я думал, ноги подкосятся прямо там.

— Но не подкосились.

— Нет, — его улыбка стала чуть шире. — Наверное, мое упрямство играет против меня.

Мы немного посидели в комфортной тишине, глядя на вечные сумерки за окнами. В его присутствии было что-то успокаивающее — никаких ожиданий, никакого скрытого смысла, просто тихое понимание.

— Ты нервничаешь? Из-за завтрашнего? — спросила я.

— Немного, — он произнес это так буднично, что я едва сдержала улыбку. — Но мама всегда говорила: если тебе страшно, значит, ты собираешься сделать что-то очень смелое. Или очень глупое, — он пожал плечами. — В нашем случае, скорее всего, и то, и другое.

— Скорее всего, — я не удержалась и рассмеялась.

Его улыбка померкла, когда он снова посмотрел в окно на солнце, навечно застывшее в неполном затмении.

— Я помню день, когда оно перестало двигаться, — тихо сказал он. — Мы были в садах… в том, что от них осталось.

Он неровно втянул воздух.

— В тот день Эфир нашел меня в Кройге. В тот день все изменилось.

Я молчала, позволяя ему подобрать слова.

— Раньше сады тянулись на многие мили, — продолжил он вполголоса. — Мама говорила, что можно идти днями и ни разу не увидеть одно и то же растение дважды. Воздух всегда пах землей и ростом. Жизнью.

Он глубоко вдохнул.

— Но к тому времени все стало серым. Мертвым. Почва рассыпалась в пыль между нашими пальцами.

— Твои родители… — начала я, но так и не поняла, как закончить фразу.

— Они не хотели уходить. Многие ушли либо в Драксон, либо в Рейвенфелл, — его голос стал тихим, лишенным жизни. — Они все твердили, что земля восстановится. Что раньше она всегда восстанавливалась. Они не понимали, что все изменилось.

Он снова дернул за распущенную нить на одежде.

— Когда закончилась еда, они начали есть испорченные посевы. Говорили, что нельзя ничего выбрасывать. В итоге это их и убило.

Тяжесть его слов повисла в воздухе.

— Самое страшное… — он замялся, обхватывая себя руками. — Иногда я боюсь, что начинаю забывать их. Например, как звучал смех моей мамы. Или насколько высокими вырастали подсолнухи. Такое чувство, будто я предаю их.

— Ты не предаешь их тем, что выжил, — тихо сказала я. — Тем, что двигаешься дальше.

— Правда? — спросил он почти шепотом. — Я вступил в Умбру, учусь сражаться… Иногда я думаю, что бы они сказали, увидев меня сейчас.

Он уставился на свои руки, такие молодые, но уже покрытые мозолями.

— Они были Медикусами, знаешь? Ну… не официально. Но в Кройге к ним приходили все больные. Моя мать знала каждое лекарственное растение в тех садах. Какие листья сбивают жар, какие корни снимают боль, — тень улыбки скользнула по его губам. — Она всегда говорила, что земля дает нам все необходимое, если мы просто знаем, где искать, — улыбка исчезла. — А потом земля начала умирать, и все, что она знала, перестало помогать. Я видел, как она пробовала. Даже когда растения вырастали искривленными, неправильными, она продолжала надеяться, что следующий посев будет иным.

На последнем слове его голос дрогнул, и я с трудом удержалась, чтобы не протянуть к нему руку. Я никогда не была особенно хороша в утешении, но в его боли было что-то слишком настоящее, слишком знакомое. Я никогда не знала своих родителей, у меня не было воспоминаний, за которые можно было бы держаться. И мыслей о них я обычно избегала. Но когда я была младше, до того как научилась прятать мысли по полочкам в подсознании, убирать подальше, я по ним скучала. Странной тоской по тому, чего никогда не знала.

— Как думаешь, все может стать таким, как раньше? — вдруг спросил он, прерывая мои мысли. — Если мы остановим происходящее? Если все исправим?

Вопрос тяжело повис в воздухе. Мне хотелось сказать «да», пообещать, что все вернется к прежнему. Но он заслуживал большего, чем пустые обещания.

— Я не знаю, — честно ответила я. — Но мы попробуем.

Что-то в груди болезненно сжалось от этих слов, от того, насколько сильно мне вдруг стало нужно, чтобы они оказались правдой.