Скованная сумраком

Глава 29



Карманное зеркальце, которое подарил мне Рейвен, лежало на письменном столе, отражая сумеречный тусклый свет, просачивающийся сквозь окно. Я вертела его в руках, гадая, что именно он с ним сделал, и не смотрит ли он сейчас на меня сквозь стекло. Я щелкнула крышкой и отложила зеркало в сторону. Мышцы ныли от целого дня, проведенного в Архиве над текстами, а мысли все еще беспокойно крутились вокруг всего, что удалось узнать об арканите. Вернее всего, чего я так и не узнала.

Было ощущение, будто я упускаю нечто важное. Арканит словно являлся общим знаменателем и войны в Рифтдремаре, и той, что сейчас полыхала в Умбратии. Но я никак не могла понять, как именно эти события связаны. Неужели Сидхе изъяли запасы, уже зная, что те начнут истощать Умбратию почти полтора десятка лет спустя? Я чувствовала, что за этим кроется нечто большее, но не понимала, где искать ответ.

Я переоделась из жесткой форменной одежды в ночную, но сон казался недостижимым. Взгляд то и дело возвращался к книге в кожаном переплете на прикроватном столике. Золотое тиснение ловило последние крохи света. Возможно, несколько глав помогут мне уснуть.

Я устроилась на подушках и раскрыла книгу. Корешок тихо затрещал, обнажая изысканный почерк, такой мог быть только рукописным.

«Приключения и жизнь Крейкена Виндскальда, смиреннейшего слуги Писаного Слова и наблюдателя необычайного.»

Я невольно улыбнулась этому напыщенному вступлению.

Пальцы скользили по потрепанным страницам, пока я листала книгу, выискивая хоть что-то полезное, и вдруг взгляд зацепился за слово «Сумеречные». Чернила слегка выцвели, но слова оставались разборчивыми.

«В этот, тридцатый год моих странствий по нашему славному краю и второй, проведенный в сомнительной компании неких джентльменов-разбойников (имена коих я благоразумно опущу ради собственной безопасности и сохранения жизни), судьба соизволила одарить меня встречей поистине редчайшей с настоящим Сумеречным.

Подобные существа стали редки, как зимние розы, после того как наш благородный король Таддеус взошел на престол. Его Величество, что вполне можно понять, испытывал некоторое беспокойство по отношению к тем, чьи дары столь опасно напоминали его собственные. И все же один из них сидел там, в скромной таверне к югу от тогда еще процветающей деревеньки Кройг.

На первый взгляд он ничем не отличался от любого другого посетителя, искавшего утешения в кружке, хотя заказывал их с поистине впечатляющей регулярностью. Его истинная природа открылась лишь тогда, когда один из моих спутников (назовем его Болваном) совершил роковую ошибку, попытавшись «освободить» джентльмена от его сумки.

В зрелище, что будет преследовать меня до самой смерти, человек поднялся, словно сам дым, и тьма вырвалась из его существа. Тени двигались, как змеи, обвивая бедного Болвана холодным объятием, пока лицо того не приобрело самый занимательный оттенок пурпура. Особенно любопытным было полное отсутствие Пустотных ожогов на коже мужчины. Эта деталь не ускользнула от моего внимания, хотя, признаюсь, в тот момент оно было в основном приковано к весьма драматичному изменению цвета лица Болвана.

Обладая как научным любопытством, так и весьма развитым инстинктом самосохранения, я приложил немало усилий, чтобы дистанцироваться от последствий сомнительных решений моих бывших спутников. И впрямь, когда Болван был довольно бесцеремонно уложен на пол (живой, хотя и с обновленным уважением к чужой собственности), я обнаружил, что меня неудержимо тянет к этой загадочной фигуре.

Когда он вернулся на свое место, я собрал остатки храбрости, подпитанные, возможно, поразительным количеством эля в желудке, и подошел. Мои расспросы о его службе Умбре обернулись неожиданным откровением: он никогда не приносил присяги защитникам нашего царства. Пустота, как оказалось, забрала его еще в детстве, следствием глупого пари и того сорта бравады, что так часто приводит мальчишек к гибели.

Когда я, со всей деликатностью, какой требует моя профессия, стал расспрашивать его о времени, проведенном в той бескрайней тьме, тень легла на его лицо, и не та, что была связана с его необычайными способностями. Он уставился в глубину кружки с медом, словно та могла укрыть его от воспоминаний, которые даже спустя столько лет продолжали его терзать. Я не стал донимать его дальше, ибо усвоил: некоторые ужасы лучше оставить невысказанными.»

Я опустила книгу. Сумеречный помнил все даже спустя годы. Метка Пустоты проникала куда глубже, чем просто тени, вплетенные в плоть. Будет ли со мной так же? Станут ли те видения преследовать меня вечно?

Я знала, что должна сосредоточиться на плане для Уркина или хотя бы на чем-то полезном, вроде сна, но нечто тянуло меня читать дальше. Пальцы скользнули по следующей странице, где затейливый почерк описывал еще одну встречу.

«Меня, не без изрядной доли помпезности, призвали засвидетельствовать то, что лорд Свейнсон уверял, станет величайшим историческим достижением, — первую успешную доместикацию тех великолепных и ужасающих созданий, что известны как Вёрдры. Знай я тогда, какая горькая глупость ждала впереди, возможно, нашел бы себе срочные дела в иной части царства.

Существо, которое им каким-то образом удалось захватить, было зрелищем поистине завораживающим: шерсть черна, как ночь без луны, а по крыльям тянулись серебряные прожилки, словно звезды, вплетенные в саму тьму. Для него соорудили сложный загон из полированной стали и драгоценных металлов, украшенный лучшими мастерами, будто подобное создание могло впечатлиться нашими смертными демонстрациями богатства и положения.

— Сегодня, — провозгласил лорд Свейнсон собравшейся знати, и в его голосе звучала та уверенность, что свойственна лишь тем, кому никогда не доводилось по-настоящему познакомиться со смирением, — мы докажем, что этих существ Кальфары смогут приручить.

И тут я заметил ее — конюха, державшуюся в тени собрания, с лицом, отмеченным тем особым беспокойством, что рождается, когда знаешь нечто, о чем твое положение не позволяет говорить. Когда к зверю понесли затейливые упряжи из тисненой кожи и серебряные цепи, я видел ее отчаянные попытки привлечь внимание хозяина, хотя протокол вынуждал ее хранить молчание.

То, что последовало, навсегда врезалось в мою память, хотя, признаюсь, порой мне хотелось бы все забыть…

Реакция зверя была столь же стремительной, сколь и ужасающей. Когда старший сын лорда Свейнсона приблизился с вычурной уздой, крылья Вёрдра распахнулись с такой силой, что сам воздух, казалось, треснул. Эти великолепные крылья… Как любопытно, что они так напомнили мне ту тьму, свидетелем которой я стал много лет назад в таверне, то, как они словно поглощали сам свет.

И впрямь, в своих странствиях я не раз слышал истории, рассказанные вполголоса за лишней кружкой вина, будто эти создания рождены самой Пустотой. Некоторые клялись, что видели, как Вёрдры исчезают в той бескрайней тьме в странные промежутки времени, словно отвечая древнему зову. Другие утверждали, что они возвращаются в Пустоту для размножения, хотя никто не мог объяснить, откуда взялось это знание и есть ли в нем хоть крупица истины.

Эти размышления занимали мой разум лишь миг, прежде чем разразился хаос. Ярость Вёрдра проявилась в демонстрации хищной грации, что не поддается описанию. Стальные прутья гнулись, как камыш у реки, цепи рвались, словно нити, а сын лорда Свейнсона оказался в воздухе самым неподобающим для его статуса образом.

Именно тогда конюх — та тихая девушка, что пыталась их предостеречь, — сделала нечто, изменившее все. Когда зверь вздыбился, готовясь нанести удар, который наверняка стал бы смертельным, она шагнула вперед. И, дорогой читатель, клянусь своим призванием, тени двинулись вместе с ней…

Тени, что кружили вокруг нее, не были похожи ни на что из виденного мной прежде. Это была не грубая мощь Сумеречной, но нечто более изящное, словно чернила, расползающиеся по воде. Позднее я узнал, что это были метки той, кого коснулась Пустота, хотя свои ожоги она несла с куда большим достоинством, чем большинство.

Реакция Вёрдра была мгновенной и поразительной. Там, где мгновение назад он бушевал с яростью бури, воцарилась тишина; ужасные крылья сложились, и все его внимание сосредоточилось на девушке. Собравшаяся знать, многие из которых еще секунды назад в панике искали укрытие, замерла. Тишина была мертвеннее смерти.

Она подошла к зверю без страха и без притворства, протягивая руку так, как протягивают ее равному, а не существу, предназначенному для покорения. Вёрдр склонил свою огромную голову, и, клянусь всем святым, он поклонился ей. Не в знак подчинения, которого так глупо жаждал лорд Свейнсон, но в знак узнавания. Словно между ними существовало некое глубинное понимание, постичь которое нам, простым наблюдателям, не дано было никогда.

— Их нельзя приручить, — произнесла она тогда. Голос ее был мягок, но все же разнесся далеко. Она повернулась к своему господину, и хотя ее положение оставалось низким, в самой осанке что-то изменилось. — Они создания Пустоты, милорд. И отвечают лишь ей одной.

Лицо лорда Свейнсона приобрело оттенок пурпура, способный посоперничать с цветом лица бедняги Болвана из моего прежнего рассказа, правда, по причинам совершенно иного рода. И все же даже он не мог отрицать того, чему мы все стали свидетелями. Вёрдр позволил девушке вывести себя из затейливого узилища, и я не без иронии отметил, что следовал он за ней без всяких цепей и узд.

Позднее я узнал, что ее возвели в ранг смотрительницы конюшен Свейнсонов, она стала первой отмеченной Пустотой на подобной должности. Победа малая, возможно, но именно с нее начались перемены в том, как наше царство смотрело и на Вёрдров, и на тех, кого коснулась тьма.»

Я на мгновение закрыла книгу, позволяя словам осесть. Создания самой Пустоты. От этой мысли по спине пробежал холодок, и я вспомнила реакцию Триггара в тот первый день, как он признал меня еще до того, как я вошла в Пустоту, будто уже знал, чем я стану. Или той, кем была всегда.

Воспоминание о том, как он стоял между мной и Эфиром на поляне обрело новый смысл. Знал ли он уже тогда? Неужели эти существа и впрямь способны видеть в нас то, чего мы сами в себе не различаем?

Заинтересовавшись, я перелистнула к следующей главе.

«Почти полвека странствий по нашему славному краю, сбора историй и воспоминаний, которые порой хотелось бы забыть, привели меня к встрече с тем, что бросало вызов всякому разумению. С тем, чего, даже ныне, записывая эти строки на сто двадцатом году своей жизни, я больше никогда не видел.

Дороги привели меня к юго-восточным горам Лейдвры, где деревни редеют, а дикая земля хранит еще не покоренные тайны. Я примкнул к отряду воинов, привлеченных слухами о некоем великом звере, что якобы обитал в реках. Охота казалась делом простым, по крайней мере, так мне тогда представлялось.

Но то, чему я стал свидетелем в тот день, далеко превосходило любого зверя. Поистине, дорогой читатель, я едва осмеливаюсь переносить это на бумагу, страшась, что ты усомнишься в моем рассудке. Сифон.

Взгляд мой был прикован к реке, из ее глубин, словно утренний туман, начала подниматься сущность, оставляя за собой воды серые и безжизненные. И все же это не было разрушением, ибо, наблюдая, затаив дыхание, я видел, как та же самая сущность перенаправлялась к окрестным полям, где жестокая летняя жара оставила лишь пепел. Прямо на моих глазах из мертвой земли вырывалась зелень, жизнь возвращалась в края, давно сочтенные бесплодными.

Способен ли ты постичь описываемое мною, дорогой читатель? Силу, что могла изменить само течение эссенции⁠…»

Я перевернула страницу и обнаружила лишь рваные края там, где должна была быть остальная часть главы. Страницы были выдраны. Сердце гулко забилось в груди.

Я вскочила на ноги и начала мерить шагами тесное пространство комнаты, а мысли метались, не находя покоя. Сифон? За все мои исследования Сидхе, за все тексты, прочитанные сегодня в Архивах, я ни разу не встречала ничего подобного. Но ведь… если есть нечто, способное перенаправлять эссенцию…

Мой взгляд вновь упал на книгу, ее потрепанная обложка вдруг показалась куда тяжелее, чем прежде. Это могло быть оно. Недостающее звено, которое я так долго искала. Ответ на все.