Страшилище

Глава 14

На следующий день я проснулась до рассвета, будто знала, что нас ожидает очередное событие.

Как всегда по привычке из прошлой моей жизни, я выпивала кружку воды на голодный желудок.

Накинув шаль, я вышла в прохладный сад. Птицы уже начинали щебетать, но люди пока не проснулись. И эта тишина наполняла меня если не силами, то душу лечила точно.

Экипаж подкатил к дому, когда на улице едва забрезжил рассвет.

– Неужто наш опекун? – Марфа появилась рядом со мной так неожиданно, что я вздрогнула.

– Я не знаю, как он выглядит. А ты?

– Это он, Верочка. Видела его пару раз, да только не знать бы вовсе! – прошептала и выпрямилась, когда транспорт остановился на гравийной дорожке почти у наших ног.

Дядюшка не стал дожидаться, пока кучер откроет дверцу: выскочил сам, придерживая потёртый саквояж. Его длинное пальто, когда-то добротное, лоснилось на локтях, а некогда модный цилиндр был слегка помят с одного бока. Немаленький такой, приметный животик, щёки – всё это говорило о хорошем аппетите.

– Верочка, душа моя! – возгласил он, картинно раскинув руки. Затем резко обернулся к кучеру: – Любезный, подожди минутку. Племянница сейчас рассчитается!

Я замерла. Первые слова дядюшки были не о здоровье или состоянии, а о деньгах за экипаж.

– Четыре рубля с полтиной, – пробасил кучер, хмуро глядя на нас с Марфой.

– Грабёж среди бела дня! – всплеснул руками дядюшка, но тут же повернулся к Вере с елейной улыбкой. – Верочка, ты же поможешь родному дядюшке? В дороге все деньги вышли, а багаж… багаж задержался. Вот-вот прибудет! – его маленькие глазки уже шныряли по фасаду дома, оценивая лепнину и высокие окна. На цепочке его потёртого жилета позвякивали дешёвые брелоки, искусно имитирующие золото.

– Добро пожаловать. Неужто от вокзала сейчас такую плату берут? – поинтересовалась я.

– Надеюсь, милая, ты распорядилась приготовить мне комнаты? Южные окна, я полагаю? Для моего ревматизма это крайне важно, – словно не услышав моего вопроса, он говорил, уже поднимаясь по ступеням. – И да, нужно будет обсудить все дела. Я привёз бумаги от поверенного… Ты ведь понимаешь, что в твоём положении самостоятельно вести дела неразумно?

Из его потрёпанного саквояжа торчал край газеты, где крупным шрифтом виднелось объявление о торгах на золотые прииски.

Сердце моё упало. Я стояла на дорожке, как пригвождённая, а этот прохиндей уже вошел в дом, полагая, что теперь это всё его.

– Держи, только чего так дорого-то? – Марфа сходила за деньгами и, подав плату кучеру, нахмурилась.

– Велел заехать на постоялый двор. Заставил купить там харчей. Мол, потом всё вместе и оплатит. Ну, я и не подумал, что вот так все повернётся, – кучер отвечал, безотрывно рассматривая моё лицо. Похоже, даже этому чужому человеку было неудобно отбирать у меня деньги, но он потратил свои.

А вот этот хрыч, к слову, совсем не старый, глянул на меня, отшатнулся и пошёл себе палаты на южной стороне осматривать. Чувствую, повеселюсь я с ним ещё, повоюю. Но это ладно. Главное пока: всё оформить правильно. А денег у отца ноль и еще маленько, так что растратить нечего будет. Вся оставшаяся наличность у Марфы и уходит на еду, поскольку ем я сейчас, как три мужика. Надо прекращать эту практику. А то могу ведь и привыкнуть. Хотя… с таким метаболизмом или что там у меня…

В гостиной Михаил Иваныч первым делом плюхнулся в самое большое кресло, и оно жалобно скрипнуло под его весом.

Я решила использовать его передышку с толком: собрать все документы из кабинета отца и перенести в свою комнату.

Марфа принесла горе-опекуну чаю, сообщила, что завтрак скоро будет, и пошла со мной.

Я думала, он тоже попрётся за нами, но его уж больно интересовали еда и газетёнка. И слава Богу!

Через несколько минут из гостиной раздался храп. Я выглянула из кабинета и увидела прелестную картину: прямо в пальто дядя, как Дон Карлеоне, разлёгся в кресле, голова закинулась назад, рот полуоткрыт. На груди лежала та самая газета.

– Пусть поспит, притомился в дороге, – прошептала Марфа и перекрестила его зачем-то. Он моментально перестал храпеть.

Мы заторопились, понимая, что нужно успеть всё, что не доделали до приезда надсмотрщика, банально забыв, а потом посчитав, что он передумал приезжать.

Я глянула на Марфу.

– Господь нам в помощь. Давай, ещё чего, может, найдём, – указала она на кабинет, а сама двинулась в сторону библиотеки. Ошибки быть не должно. Проще было заявить, что все документы сгорели, чем потом узнать, что он заложил дом.

Через пару часов мы управились. Елена позвала завтракать. Узнав, что у нас гость, решила кое-чего добавить к меню.

Не успела я пригласить дядю к накрытому столу, как он уже сам переместился туда, по-хозяйски расправляя салфетку.

– Ах, твой отец, мой бессердечный племянник… – вздыхал он, одновременно накладывая себе горку блинов, – Представляешь, я к нему с блестящей идеей! Разведение свиней в промышленных масштабах! А он? – дядюшка замер с занесённой вилкой, на которой балансировал блин, щедро политый сметаной. – Отказал! Наотрез!

– Я думала, вы об отце чего доброго скажете? Умер ведь человек, – во мне, несмотря на все мои старания, закипала злость.

Я молча наблюдала, как этот проглот отправляет в рот очередной блин, не прожевав предыдущий. Крошки от булки, которой заедал блины, сыпались на жилет.

– А мой проект по выращиванию грибов в подвалах? Гениально же! Но нет, твой отец и тут… – он прервался, чтобы налить себе третью чашку чая, щедро подсыпая сахар. – И ведь какие крохи просил! Всего-то тысяч пять, и место нашёл – старую фабрику. Развалины одни, но подвал целёхонек! Нам бы за копейки всё продали … – соус от селёдки стекал по двойному подбородку, пока размахивал вилкой, перечисляя все свои непризнанные идеи.

Попутно успел приговорить половину пирога с капустой, три яйца всмятку и внушительную порцию творога со сметаной.

– А теперь, душа моя, – произнес он, промокая губы салфеткой, но промахиваясь мимо жирного пятна, – теперь мы всё поправим. Ты же понимаешь, что я, как опытный делец, должен взять бразды правления в свои руки? Кстати, это варенье из клубники? Придвиньте-ка поближе…

Я сидела неподвижно, глядя, как дядюшка подчищает вазочку с вареньем, и думала, что отец, возможно, был прав, отказывая ему во всех его «гениальных» затеях.