Страшилище

Глава 34

Я уже начала было думать, что всё потеряно и после такой реакции Марии меня вряд ли допустят к девушке. Мамаша слишком оберегает её. И потому, наверное, мы имеем столь истерический тип личности с кукольным, просто ангельским лицом.

Но через несколько секунд Машенька глубоко вздыхает, и я вижу, как руки ее сжимаются в кулаки, а лицо из маски страха по чуть меняется. И когда она разжала ладони и протянула ко мне обе руки, лицо её светилось от радости.

Мы обнялись. Мария дрожала, её голос прерывался:

– Верочка, милая… Как же так… Твой отец… Но я… разве ты тоже пострадала? Лицо? Всё лицо? – внезапно она заметила мои руки, и её взгляд метнулся обратно к моим бинтам. Мне показалось, что она пытается представить шрамы с рук на лице.

В комнате повисла гнетущая тишина.

– Всё будет хорошо, – улыбнулась я, стараясь придать голосу уверенность.

Анна Павловна, суетясь больше обычного, а сейчас, наверное, торопясь побыстрее закончить эту странную сцену, пригласила всех к столу. Слуга подал девушке деревянные, похожие на столовые стулья, ходунки. Наверное, изготовили специально.

И тут я увидела, как Мария встает – неуверенно, опираясь на ходунки, её движения были неровными, будто у ребёнка, учащегося ходить. Сердце сжалось: похоже на ДЦП.

За ужином моя, видимо, прежде лучезарная подруга словно погасла. Медовые глаза потускнели, улыбка исчезла. Она то и дело бросала взгляды на мои руки, быстро отворачиваясь, когда я это замечала.

Я старалась больше говорить, нахваливала поданную рыбу, соус к ней, а потом просто разлилась в восхищении перед пирогом с брусникой.

Надеясь, что, наблюдая за моей веселостью, подруга хоть немного укрепиться в принятии ситуации, я только колесо не делала. Шутила, просила тётушек рассказать о поездке и выражала надежду как-нибудь совместить поездку с ними, ведь они опытные путешественницы.

Сорокалетние особы тоже излучали жалость, но говорили со мной охотно. Нудные, скучные женщины разговаривали с длинными остановками, словно запись, поставленная на замедленную скорость. Я представила, как Мария жила с ними длительное время, находясь на лечении.

Когда все потянулись в гостиную играть в карты, Мария попросила оставить нас за столом. Анна Павловна внимательно посмотрела на нас обеих, тяжело вздохнула и, легонько сжав моё плечо, будто напоминая о какой-то просьбе, удалилась.

–Ты… лечишь себя? – вопрос прозвучал как выстрел. Мария нервно скручивала край скатерти, избегая смотреть мне в глаза. Я порадовалась, что надела маску – она скрыла мое замешательство.

Медленно подбирая слова, я произнесла:

– Да, лечу, но гусиный жир помогает ненадолго.

– Вера, я не об этом. Ты же… сама можешь…

– Что? – продолжая играть роль непомнящей, удивленно переспросила я. Потом ойкнула, словно что-то вспомнила, и перебила начавшую уже говорить Марию: – После пожара я ничего не помню, Маша.

Она побелела, словно известь. Её пальцы, всё ещё теребившие скатерть, замерли.

– Господи… Я не знала… Я думала… – она задохнулась, не договорив.

– Расскажи мне всё, – я взяла её руку в свою. – Все, что было в последний год. Мне нужно знать.

– Зачем? Что именно рассказать, – девушка явно была в замешательстве, её голос дрожал.

– Я даже своего лица не помню, Маша, я и тебя будто впервые вижу, как, впрочем, всех. Я пришла в сознание, а прошлое моё – чистая белая страница.

Маша, похоже, слишком переживала это моё повествование. Или эмпатия у нее настолько развита, или ранимая. А может, я была единственной ее подругой? Это похоже на правду. Узнать, что всё, что мы раньше знали друг о друге, теперь не существует… нашего общего с ней не осталось – это было для Марии потрясением.

Она схватила первый попавшийся стакан с водой, кажется, чей-то недопитый, и жадно выпила. Её дыхание участилось, грудь вздымалась часто-часто. А потом она рухнула мне на грудь, содрогаясь в рыданиях.

Где-то в гостиной звучал смех играющих в карты. Но здесь, в столовой, несмотря на высоченные потолки, будто стало мало воздуха.

– Вера, прошу тебя, уйди! – Анна Павловна влетела в столовую, как вихрь. Её лицо исказилось от беспокойства при виде рыдающей дочери.

Я молча встала и вышла, чувствуя, как внутри поднимается волна горечи. Никто из них даже не подумал спросить, каково мне. Как я живу с этими провалами в памяти, как справляюсь с болями? А то, что мне, видимо, всегда придется ходить с этой маской?

Внутри клокотала злость. Давно я не чувствовала себя вот так. Да, девочка истеричная, но ведь не по моей вине она инвалид!

Остановившись у своего крыльца, я вдруг поймала себя на мысли, которая обожгла холодом.

А что, если Мария плакала не из-за моих страданий? Не из-за того, что её подруга больше не знает её. Что если эти слёзы о том, что теперь я не смогу ей помочь?

Эта мысль, словно острая игла, вонзилась в сердце. Я опустилась на скамью, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. Гаденькое ощущение, будто меня предали, разрасталось внутри, поднималось холодком по позвоночнику и стремилось заполнить всю голову.

Краем глаза я заметила движение у дальнего забора. Там обычно было пустынно. Только по утрам соседские слуги срезали путь до рынка. Но сейчас… Я осторожно опустила голову, уперев ее в ладонь, делая вид, что задумалась, но продолжала наблюдать. Высокий мужчина в простой одежде стоял там и смотрел на меня. Нет, он менял позу и даже прохаживался вдоль забора. А потом снова останавливался, чтобы я не пропала за кустами сирени.

Его походка… Тот самый незнакомец, которого я видела во время своей первой прогулки. Несмотря на попытку слиться с простым людом, его выдавала осанка и характерная поступь: такому не научишься, с этим рождаются. Что ему нужно? Почему он следит за домом? И главное, связан ли он с пожаром? Я продолжала сидеть неподвижно, чувствуя, как холодеют кончики пальцев.