Страшилище

Глава 77

За ужином, когда Елена накрыла на стол, расставив нехитрую снедь: горячий суп, свежий хлеб и вареную картошку, я попросила её уйти. Она, как обычно, принялась противиться, оправдываясь, что надо ещё и посуду убрать, что не пристало барышне самой хозяйничать.

– Елена, – сказала я ей мягко, но твёрдо, – вечер у тебя сегодня свободен. Иди домой, отдохни, – а потом добавила: – Тем более в последнее время я тебе явно недоплачивала. Вернее, Марфа.

При последних словах мой взгляд скользнул по Марфе, которая сидела за столом, крутя в руках ложку и что-то тихонько напевая себе под нос. Это было так похоже на поведение семнадцатилетней беззаботной девушки, живущей в своем маленьком мирке. Когда Елена наконец ушла, оставив нас одних в тишине, я подошла к своей самой верной подруге сзади.

Осторожно положила ладони на её плечи, чувствуя, как под тканью платья вздрогнули мышцы, и, наклонившись, почти шепнула ей на ухо, проникая в каждую клеточку её существа:

– Теперь ты можешь быть собой, Марфушка. И никто над тобой не властен. И кто бы ни захотел на тебя повлиять, – голос мой окреп, наполняясь силой, – у него никогда это не получится.

Марфа замерла. Вся ее фигура словно окаменела, а я почувствовала такую слабость, что на мгновение пошатнулась. Буквально на пару секунд голова стала будто пустой, наполненной воздухом, но моментально все встало на свои места: силы вернулись, и я снова почувствовала себя твёрдо стоящей на земле. В следующее мгновение Марфа вздрогнула, затем медленно повернулась ко мне, её взгляд был растерянным, но уже не пустым.

– Ой, что это мы, Верочка, милая? – затараторила она, оглядываясь по сторонам, будто только что проснулась после долгого сна. – Ты… ты где была вчера? Мы тебя так искали… Она поднялась со стула, и я, не дожидаясь ни секунды, сняла маску.

Мое новое, преображённое лицо предстало перед ней во всей своей чистоте и совершенстве. Марфа так и рухнула обратно на стул, словно подкошенная. Глаза ее расширились, наполнились слезами. Она закрыла рот ладонью, чтобы не вскрикнуть.

Я обняла её, плачущую и повторяющую одно и то же:

– Господь свой промысел знает. Как же я рада, что ты снова здорова. Как я молила Его о прощении. Но… Что же теперь делать, Верочка? Как это скрыть, милая? – но в то же время я чувствовала, как она улыбается сквозь слёзы, потому что её любимица, её девочка, которой она отдала всю свою любовь, но и сама стала виновницей бед, больше не урод, не страшилище. В этих объятиях смешались ужас перед неизвестностью и безграничная, чистая радость.

Отправив дядюшку спать, он, конечно, пытался сопротивляться, но выглядел настолько растерянным и уставшим, что быстро сдался, – мы с Марфушкой остались вдвоём, просидев за столом в столовой до полуночи. Когда совсем стемнело, Марфа зажгла свечи, и тени плясали на наших лицах, делая их то призрачными, то яркими.

– Марфушка, милая, – начала я, обнимая ее дрожащие плечи, – столько всего случилось…

И я начала рассказывать. Рассказывала о каждом дне, о каждом часе, проведённом вдали от дома. О бегстве с Петром, о приезде в деревню Радугиных, о Марии, найденной там. И о Константине, при упоминании которого в душе что-то замирало.

Марфа слушала, широко раскрыв глаза. Она беспрестанно всматривалась в меня, будто пыталась убедиться, что это не сон, не наваждение. Ее тонкие пальцы то и дело касались моих волос, разглаживая их, убирая непослушные пряди, словно ища в этом прикосновении подтверждение моей реальности, моей целостности.

– Верочка, – всхлипывала она, прижимаясь ко мне, – моя Верочка… Как же ты выжила? Как же ты… изменилась!

В ее голосе смешивались облегчение, восхищение и та самая, знакомая мне с детства, безграничная материнская нежность. Она то и дело повторяла: «Моя девочка, моя красавица.».

В её объятиях я чувствовала себя одновременно маленькой девочкой, которую нужно защищать, и женщиной, прошедшей через испытания.

Заснула я только перед рассветом, счастливая, словно напившись живой воды. И было совершенно всё равно, что ждёт дальше.

Утром, едва солнце успело позолотить верхушки деревьев за окном, в нашем доме вновь раздался стук. Марфа заставила меня встать и одеться, поскольку я предупреждала её о возможном приходе советника.

На этот раз он был не один. Рядом с ним, словно тень, стоял Пётр. Я опешила, а потом меня и вовсе пронзило чувство, похожее на испуг. Пётр! Свободный, рядом с Константином! Или не свободный, и меня ждёт то же самое?

Мой взгляд метнулся к его рукам добряка великана – они были свободны. Но внутри всё сжалось, словно я ждала подвоха. Константин, заметив моё мгновенное напряжение, поспешил успокоить:

– Вера, не пугайся, – он сделал шаг вперед, а Пётр остался стоять чуть позади, в тени дверного проема. – Пётр сам принял решение быть с нами. Он пришёл по своей воле.

Я перевела взгляд на Петра. Тот смотрел на меня спокойно, без тени укора или боли, лишь с какой-то новой, нежной решимостью в глазах. Словно вчерашний связанный пленник исчез, уступив место тому Петру, которого я знала недолго вначале – надежному, доброму, всегда готовому помочь. Невысказанные вслух, но сквозящие во взгляде слова рассеяли мои опасения.

Мне больше не хотелось мяться, тянуть, притворяться или ждать.

– Я согласна, Константин, – сказала я, подняв голову. – Я согласна уехать с тобой, – голос мой звучал твёрдо, без колебаний, – потому что здесь мне больше оставаться нельзя. С этим лицом у меня будут проблемы. А носить маску я больше не хочу. Но, – я сделала небольшую паузу, чтобы он понял всю серьезность моих слов, – я ставлю условие.

Константин склонил голову, словно приглашая продолжить.

– Я обязана вылечить ноги Марии, – произнесла я чётко, глядя ему прямо в глаза. – Вернуть ей возможность ходить.

Он помялся, словно взвешивая мои слова, покусал губу – мимика, которую я уже успела подметить за ним, означала глубокие раздумья. Его взгляд скользнул к Петру, который по-прежнему стоял неподвижно, будто ожидая приговора или указания.

– Ты согласен, Пётр, еще раз помочь девушке забыть тебя? – наконец спросил Константин, и голос его был чуть тише обычного.

В этом вопросе не было приказа, лишь некий вызов, просьба. Пётр шагнул вперёд, выходя из тени, и его взгляд был обращён уже ко мне, а не к Константину.

– Для доброго дела, Верочка, – ответил он, и в его голосе прозвучала та самая неизменная безграничная преданность, – я согласен на всё, – шаман задержал свой взгляд на моём лице, потом уголки губ тронула почти незаметная улыбка. – И больше не надо меня неволить. Я и так буду оберегать тебя от всех бед.

Мы рассмеялись, глядя друг на друга. Смех получился непринуждённым, почти невесомым, но таким искренним, словно с наших душ сняли тяжкий груз. И вот тут, словно по волшебству, подоспела Марфа, её щеки разрумянились от хлопот, а глаза сияли неподдельной радостью.

– Завтрак готов! – возгласила она, оглядывая нас всех с материнской нежностью. – Идите скорее, пока всё не остыло!

Константин бросил быстрый взгляд на экономку, затем перевел его на меня, словно спрашивая: «У тебя получилось?».

Я еле заметным движением головы дала понять, что да. Лицо мужчины тут же просияло, а в глазах я без труда прочла: «Я же говорил, Вера. Я же говорил!».

Мы завтракали, и смех не умолкал. Марфа, словно маленькая девочка, не переставала выспрашивать Петра:

– Ну, Петя, ну расскажи еще раз! Про то, как вы с Верочкой Радугиных… – она делала паузы, словно не решаясь произнести вслух все детали наших приключений.

Пётр, хоть и смущался поначалу, но под искренним напором и нашим смехом расслабился и начал рассказывать, приукрашивая некоторые моменты и добавляя драматизма.

– Простите, что прерываю такое увлекательное повествование, – вдруг сказал Константин, когда Пётр увлеченно описывал, как мы пробирались сквозь тёмный лес, – но у меня есть важные новости. – Его голос стал серьёзнее, и в нем прозвучала та деловая нотка, которую я уже успела узнать. – Все трое Радугиных и еще две женщины, что служили у них, арестованы. Их сейчас везут в Петербург.

Наши улыбки медленно сошли с лиц, уступив место серьёзности. Марфа ахнула, Пётр нахмурился.

– Но есть еще новость, – продолжил Константин, обведя нас взглядом. – Нашёлся Савичев. Он объявился, как только стало известно об аресте Радугиных. Оказывается, он скрывался именно от Дмитрия, когда-то хорошего друга. Но узнав о золоте, да еще и о чудесных свойствах его, тот предал их дружбу и начал охоту за ним.

Пётр поохал, словно его настигло горькое воспоминание, и его взгляд потускнел.

– Вот оно как… – пробормотал Петр, а потом, словно не в силах держать в себе, рассказал свою историю: – Я ведь служил на прииске у Савичева… Я-то и привез это чёртово золото в Нижний Новгород с Урала. Все остальные мужики померли. Кто от лихорадки, кто от неясной болезни, кто просто не проснулся. А я выдюжил. Да еще и заметил, что могу заставить человека что-то забыть. Или наоборот что-то вспомнить, чего забыл. Такие дела-а, – протянул он, потирая подбородок. – И на зло попался мне на пути именно Радугин, который разыскивал Савичева. Доверчивый мужик я был, поверил Дмитрию. Поверил в то, что тот хочет уберечь нас от злой доли и застенков царских. А вышло вот как… – Петр глубоко вдохнул и покачал головой, словно пытаясь стряхнуть с себя непосильную ношу.

Я посмотрела на Константина. В его лице читалось сочувствие, но и какая-то решимость. Я не стала ходить вокруг да около, мой вопрос вырвался сам собой, без прикрас, прямо и честно:

– Константин, – начала я, глядя ему прямо в глаза, – не станем ли мы с Петром обезьянками, которых все используют, как хотят?

Его лицо тут же из расслабленного стало строгим. Взгляд – внимательным, сосредоточенным.

– Вера, – сказал он, – попрошу тебя выйти со мной в сад, – голос его звучал как натянутая струна.

Я кивнула, быстро надела маску, чтобы, не дай Бог, кто из соседей не увидел меня, и мы вышли. Утренний воздух был свеж, и я по привычке приподняла лицо к этой свежей утренней туманной взвеси.

Пройдя в сад, я недовольно ойкнула, когда тонкие тапочки на моих ногах моментально промокли от росы, ледяной и колкой. Поёжилась, но мой спутник будто и не заметил этого. Его взгляд был прикован к моему лицу, словно сквозь маску он мог видеть меня насквозь.

Я поймала этот взгляд, и по спине поползли мурашки – странные, не от страха, а наоборот. Я вдруг остро, до боли, захотела, чтобы он смотрел вот так, не отрываясь, чтобы этот взгляд длился бесконечно. Хотя помечтать о чувствах, о чем-то большем, чем просто дружба или деловое партнерство. И этот взгляд, его сосредоточенность на мне, помогал мне представить, что он меня любит. Вот просто так, без условий, без всяких «если». Когда я в своей голове озвучила эту истину, живущую во мне вот уже несколько дней, стало легче.

– Вера, – голос его слегка дрогнул. – Я люблю вас, и, может быть, рано, но хочу немедля предложить… – он сделал паузу, словно набирая воздух, а я замерла, дыхание перехватило, – …стать моей женой.

Я много раз теряла сознание, переборщив со своей силой, когда энергия переполняла меня. Но сейчас голова закружилась от совершенно иного – от счастья, накатившего внезапно, словно цунами. Это ж надо такому случиться: только призналась себе в своих чувствах и тут же получила предложение! Жизнь порой выкидывает такие коленца, что диву даёшься.

– Вера, – повторил он, и я поняла, что стою с открытым ртом уже не меньше минуты, выглядя при этом, наверное, совершенной дурочкой.

– Я согласна, – ответила я, понимая, что слова вырываются из моего рта самостоятельно, без контроля, а мозг всё ещё не может поверить в такое чудо.

– Так сразу? – удивленно спросил Константин, и на его лице отразилось недоверие. Он приблизился медленно, будто проверяя, насколько близко можно подойти, не спугнув меня.

– Да, – ответила я, глядя в его глаза, – лучше согласиться сразу, и возможно пожалеть потом, чем жалеть, что не согласилась. Вдруг жизнь с тобой будет самым лучшим, что только могло произойти?

И в тот же миг я почувствовала его руки на своей талии, трепетное прикосновение, словно касание бабочки, но от которого по всему телу пробежала волна тепла. А потом он стремительно прижал меня к себе и прошептал, что никогда не допустит, чтобы хоть кто-то использовал меня.

И я ему поверила. Потому что нельзя жить без веры, нельзя жить в страхе и в постоянных колебаниях, когда может оказаться, что утром ты проснёшься совсем в другом, новом теле.