Страшилище

Глава 54

Дорога от реки к церкви показалась бесконечной. Каждый шаг Константина за спиной отдавался тревожным эхом в груди. Он держался поодаль, но его присутствие давило, словно грозовая туча.

«Знает ли он о моем даре? Потому, может, и держится на расстоянии?» – эта мысль вспыхнула внезапно и показалась очень правдоподобной. Может, эти ловцы людей с особенностями уже поднаторели в деле и знают, что нужно опасаться каждого их движения? Тогда у меня будут проблемы с реализацией своего плана.

Снова вспомнила, что проблему надо решать только тогда, когда она возникает. Тонкой струйкой медленно и бесшумно выдохнула весь воздух из легких. Вдохнула долго и представила, как легкие наполняются воздухом, вытесняя все мысли и заботы. Вроде стало полегче.

У церковной ограды толпились мальчишки, а среди них отец Василий, раздающий утренние поручения. Заметив нас, он приветливо улыбнулся:

– Вера Николаевна! А вас дед Прохор искал: бабушки завтрак принесли, – он тоже умело скрывал тревогу, а я, пока Константин был сзади, указала взглядом на Тимошку, болтающегося возле батюшки. В ответ он моргнул. Надеюсь, мой соглядатай этого не заметил.

– Благодарствую, батюшка. Не буду заставлять долго ждать, – я присела в легком поклоне, исподтишка наблюдая за Константином. К моему облегчению, тот остался у церкви, завязав разговор с отцом Василием.

В избе деда Прохора пахло свежей выпечкой и топлёным молоком. Сердце колотилось как бешеное, но я заставила себя сесть за стол.

«Силы понадобятся,» – напомнила я себе, накладывая на тарелку творог со сливками.

– Ишь ты, барыня, как наворачиваешь! – присвистнул дед Прохор, присаживаясь рядом. – А давеча и крошки в рот не брала.

Я уже принялась за третью ватрушку, когда в окно, как воробей, юркнул Тимошка. Его веснушчатое лицо раскраснелось от бега.

– Тимофей! Сколько раз говорено через дверь входить! – начал было дед, но я жестом остановила его.

– Тише, Прохор. Тимошка, говори, что там? – мой голос дрожал от нетерпения.

– Барыня Вера, я всё сделал! Ночью батюшка послал меня в усадьбу, я к утру обернулся, – зашептал мальчик, присев на корточки у стола. – С Марфой говорил. Велено, как только Александр Сергеевич появится, сразу его сюда направлять.

– А Марфа? Как она? – я вцепилась в край стола.

– Не пугайтесь, она умная, всё поняла. Спокойная такая была, – Тимошка улыбнулся, показав щербатый рот.

Я глубоко вздохнула и рассказала про утренний разговор с Константином, про его угрозы увезти меня силой в Петербург. Старалась кратко, только самое важное, чтобы мальчишка все правильно донёс.

Глаза Тимошки загорелись праведным гневом.

– Ах он, ирод! Вера Николаевна, давайте мы с ребятами засаду устроим! В лесу его подкараулим и закопаем, как больного свинёнка! Нешто можно так с барыней обращаться? – мальчишка вскочил, размахивая руками.

– Тише ты, сорванец! – прикрикнул дед Прохор. – Такие дела шёпотом решать надо. А чего это явился этот супостат? Провинилась ты в чём?

– Тимошка, милый, не горячись, – я погладила его по вихрастой голове. – Лучше передай мой рассказ отцу Василию. Только осторожно, чтобы никто не услышал.

– Передам, барыня! А окошко не запирайте: с крыльца-то все видать от церкви, потому я и лазаю, – он подмигнул и так же ловко выскользнул в окно.

– Вздумалось им силой мою память лечить, дедушка. Хочешь не хочешь, а слушай их и поезжай. Ты только не говори никому. Не надо нам сплетен. Сам понимаешь, – я автоматом продолжила жевать ватрушку, запивая сладким чаем.

Дед Прохор покачал головой:

– Эх, времена-времена… Барышню силком везти вздумали.

Я промолчала, допивая чай. План в голове постепенно складывался как мозаика. Теперь главное – дождаться Александра. И я точно знала, что с Константином справлюсь. В конце концов, попытаюсь по дороге сбежать. Ловить-то он меня будет всяко не сачком, а руками. Или у них приспособления какие-то имеются для таких, как я?

Покачала головой, чтобы исчезла вставшая перед глазами картинка с огромным сачком.

«Нужно обязательно попытаться сбежать до того, как мы доедем до Новгорода. Там у него точно подмога есть.» – последнее, что пронеслось в моей голове, прежде чем дверь отворилась и вошел Константин. За его спиной я увидела маячащую куда более тщедушную фигуру Василия.

Не спрашивая разрешения, следователь прошел к столу и сел напротив меня. От его присутствия словно холодом повеяло в тёплой избе. Дед Прохор, только что радушный хозяин, молча и резко начал убирать со стола миски с творогом, накрытые чистым полотенцем калачи, крынку со сливками. Его движения выдавали плохо скрываемое раздражение: звякнули ложки, стукнула о стол миска.

– Прохор, оставь хоть чаю для гостя, – мягко произнёс Василий, прошедший к столу, но не решившийся сесть.

Но дед только плечами передёрнул:

– А чай… остыл уже!

Я заметила, как дрогнула щека Константина, но он продолжал сидеть с непроницаемым лицом, словно не замечая явной неприязни хозяина. Его глаза были устремлены на меня, и от этого взгляда по спине бежал холодок.

– Что ж, – наконец произнес он, – видимо, придётся нам, Вера Николаевна, без чая обойтись. Благо батюшка ваш меня утром завтраком угостил.

– Да вы ни к чаю, ни к каше не притронулись, господин следователь! А сюда, к барыне, зачем позвали? – голос Василия звучал искренне и уверенно. Похоже на то, что он просто не понимает происходящего.

– Вера Николаевна сегодня до темна со мной в Новгород поедет, а завтра мы уже с ней на первом поезде отправимся в Петербург. Не хочет она сама о своём здравии думать. Придётся мне это решить, – он говорил так, что не только перечить, даже поддакивать ему было страшно.

– Ежели она не хочет вспоминать… ваше благородие, она ведь решила молиться, пожить в деревне, прежде чем продавать. Столько бед на ее семью навалилось, да и семьи той не осталось, считай. А опекун её? Ежели он против будет! Только он может это решать! – не унимался Василий.

– Опекун уже все подписал. И согласие, и свое пожелание к её оздоровлению. С ним мы уже поговорили, – он посмотрел на меня, видимо, чтобы увидеть реакцию. Но я как разглядывала его лицо, так и продолжила, не опуская глаз.

И ведь эта тварь тоже не отводила взгляда, пялился на меня, на мое страшное лицо, ни один мускул не шевельнулся.