Страшилище

Глава 39

Дождь лил всю ночь и утром тоже не утих. Вставать в такую погоду не очень-то и хотелось. Постель вдруг стала такой уютной. Вспомнился деревенский дом, где я ночевала в быстро организованной для меня комнатке за занавеской. Перина…

Позволила себе поваляться и, наверное, даже пропустить завтрак. Когда решила уже одеваться, дождь начал смолкать, но капли всё ещё уютно шуршали по карнизам.

Спускаясь к завтраку, я поймала себя на мысли, что безумно рада этой прохладе – хотя бы не нужно бесконечно мазаться гусиным жиром, спасая своё многострадальное лицо. Эта процедура, повторяемая каждые три часа, изрядно надоела.

Дядюшка, как обычно, обосновался в гостиной. Бедняга, ему бы сейчас настоящий кабинет с массивным столом красного дерева и удобным креслом. А он ютится за маленьким столиком у окна, бормоча под нос очередные вирши.

Или наоборот, здорово, что он со мной? Ведь если бы хотел писать в одиночестве, в его комнате прекрасный стол возле окна с видом на сад. Думаю, эта комната раньше принадлежала маме Веры. Уж больно женской она была.

Я замерла в дверях, наблюдая за ним. Как же он изменился за последнее время! Из угрюмого, вечно недовольного брюзги превратился в этакого увлечённого творца. Пусть его стихи далеки от совершенства, но сколько в нём теперь искреннего детского восторга! Я поймала себя на том, что улыбаюсь, глядя на склонённую над бумагой седую и вечно лохматую голову.

И тут меня пронзила тревожная мысль о моём даре. Ведь, по сути, я могу менять людей по своему желанию. Как глину лепить, придавая любую форму. Разве это не страшно? Разве не опасно? А что если… Мысль о Марфе пришла сама собой. Уж больно неудобным становился её характер, её упрямство, её вечные намёки и недомолвки. Но нет! Я тут же отогнала эту идею. Марфа – единственный человек, кто знает правду, кто может помочь разобраться во всём этом клубке тайн. Да, она бывает несговорчива, но она верна. А верность дороже покладистости.

– А, Верочка! Я уже хотел послать за тобой. Думал, заболела после вчерашней прогулки. Но Марфа сказала, что ты всегда долго спишь в дождь и не любишь, если тебя трогают! – дядюшка, наконец, заметил меня и выдал очередную полезную информацию: я не люблю дождь! – Послушай-ка новое творение! Специально для моей несравненной…

Он откашлялся и с пафосом начал декламировать:

– О, ты, чьи щёки словно мёд

Усыпан крошками корицы!

Твой взор меня с ума сведёт,

Как будто я – простая птица.

Веснушки – капельки зари

На коже бархатной разлиты…

Я не выдержала и улыбнулась. Но не стихам: они-то на этот раз были очень даже, если не считать «простой птицы». Дядюшка, не дождавшись моего резюме, насупился, его щёки порозовели от обиды.

– Нет-нет, дядя! Улыбаюсь я, потому что ваши стихи стали куда лучше! И рифма, и размер в них хороши, безусловно! – я подбежала к нему и обняла за плечи. – Я смеюсь от радости! Ты не представляешь, как я счастлива видеть тебя таким – увлечённым, творческим. Ты нашёл себя, своё призвание! Пусть даже… – я прикусила язык, чтобы не сказать лишнего о качестве стихов.

Его лицо просветлело. Он похлопал меня по руке и снова склонился над листом, бормоча что-то про «локоны цвета пшеницы» и «губы как спелая вишня». Поняв, что я его больше не интересую, отправилась в столовую. Настроение понемногу улучшалось. Несмотря на дождь, несмотря на все тревоги и загадки, было в этом утре что-то уютное, почти семейное.

До обеда время пролетело неожиданно быстро. Я думала над тем, что услышала вчера. И даже, чтобы стало нагляднее, схематично набросала на бумаге то, что мне было известно. В отличие от прежней Веры, мне дождь нравился. Это прекрасная погода, чтобы думать.

Стук в дверь застал меня врасплох. Подумала, что если это опять батюшка Василий, то пора дать ему от ворот поворот.

Спустилась я как раз в тот момент, когда Марфа открывала дверь.

На пороге стояла промокшая Машенька, над ней с зонтом замерла служанка. У меня сердце ёкнуло: в такую погоду, и она решилась выйти!

– Машенька! Что же ты! Я бы сама пришла! – я всплеснула руками, помогая ей войти.

–Дома невыносимо, – прошептала подруга, пока я помогала ей снять мокрый плащ. – Притворилась спящей в кресле, чтобы все разошлись на послеобеденный отдых. Уговорила Глашу помочь. Хорошо хоть комната на первом этаже: лестницу бы точно не осилила.

Из гостиной доносился голос дядюшки, декламирующий свои новые творения. Я повела Машу в столовую, подальше от поэтических излияний.

–Какой забавный у тебя дядя, – улыбнулась она. – Вот бы и мне такого! Странно, что раньше он к вам не приезжал.

Марфа, увидев промокшую соседку, засуетилась, как наседка. Тщательно вытерла ей лицо, унесла к печи сушить плащ, укутала в тёплый плед. Не слушая слабых протестов, стянула промокшие туфли и надела теплые шерстяные носки. Кухарка, причитая, принесла горячий чай, настаивая выпить его немедленно.

Я теперь понимала их тревогу: если Маша заболеет, виноватой окажусь я.

Когда мы, наконец, остались одни, Маша продолжила свой удивительный рассказ. Её глаза блестели, щёки разрумянились от чая.

– Помнишь следующий день, когда ты пришла ко мне с этим странным… фокусом? – она понизила голос до шёпота. Я помотала головой, и Маша хлопнула себя ладонью по лбу. – В тот день папенька объявил, что мы должны повременить с отъездом. Он должен был проверить наш экипаж, посадить на поезд, в общем, мол, он никому не доверяет. А тут, после бессонной ночи у Савичева, у него вроде как нашлись дела! А ты пришла ко мне, чтобы показать кое-что.

– Что? – я решила не задавать лишних вопросов, поскольку этот «бразильский сериал» нужно было как можно скорее дослушать до конца.

– Ты зашла ко мне в комнату, зачем-то закрыла дверь изнутри на задвижку и стала выбирать на подоконнике цветы. Когда я доковыляла до окна, ты уже достала один горшок и поставила его на стол. А дальше… взяла стебель в кулак и сжала, – Маша сделала то самое лицо, означающее, что дальше последует информация, после которой слушатель должен просто очуметь. – И герань на окне… Боже мой, я до сих пор не могу поверить! Она то расцветала, словно в летний полдень, то увядала, будто неделю без воды стояла.

Я затаила дыхание. История, которую я знала лишь обрывками, наконец, складывалась в единую картину. Значит, я могу что-то делать и с растениями? Это ведь прекрасно, значит, тренироваться можно не на людях, а на травах, деревьях, в конце концов!

– Ты тогда рассказала, как всё началось,– продолжала Маша, её голос дрожал от волнения. – С камина. Огонь угасал, ты, протянув руку проверить жар, подумала, что недостаточно тепло. И пламя вдруг вспыхнуло ярче! Потом была история со свечой: ты хотела зажечь вторую, а первая в твоей руке разгорелась сильнее. Твой отец это заметил.

Маша перевела дыхание, отпила чаю. Я думала только об одном: лишь бы никто нас не прервал, только бы все забыли обо мне хоть на час!

– А потом случай с пижмой… Но это было прямо перед моим отъездом. Мы отодвинули его на неделю. Пришлось. Так решил отец! Помнишь, ты рассказывала про пижму?

Мне снова пришлось помотать головой, но она уже не замечала, потому что ей было не важно, и спрашивала девушка только для связки нашей беседы.

– Твой отец увидел, как в твоих руках заплесневелая, плохо высушенная трава вдруг позеленела, ожила. Он спросил тебя тогда: о чём ты думала? А ты ответила, что просто жалела – столько собранной травы придётся выбросить…

Я сидела, вцепившись в подлокотники кресла. Отец всё знал о моём даре. И мог хотеть сделать это известным. Но с кем он поделился? Я ведь не просто лекарь. Я – идеальное оружие, которое можно под видом несчастной изуродованной сиротки отправить хоть куда. Везде мне откроются двери, везде меня погладят по голове. Может, я зря так надумывала. И, вероятно, мои мысли рождены от реалий другого времени, где все и всё пытаются использовать для достижения своих целей…

За окном снова громыхнуло. Капли дождя вновь забарабанили по стеклу, создавая причудливый аккомпанемент моим мыслям. А из гостиной всё ещё доносился голос дядюшки, читающий свои незамысловатые стихи о прекрасной даме его сердца.